Часть 124

Простите, что пропала ненадолго~
А ещё, простите за маленькую главу~
Вообще, новая глава отсутствовала, по двум главным причинам: первая, я банально была занята. А вторая, не желание заканчивать эту работу, и прощаться с ней. Ведь осталось совсем чуть-чуть, и всё. А я, как наверное и вы все слишком превязана к этим персонажам, и истории вцелом, поэтому, тяну время)
*
Хорошего прочтения🙈
*

__________________________________

— Дарен?..

Слёзы в голосе. Слёзы в глазах. И от них ему на миг становится страшно.

Молодец. Покажи, какой ты хренов слабак.

— Вставай, Дарен, — шепчет он дрожащими губами, и он стискивает зубы.

Хочет сказать, что да, сейчас встанет, сейчас освободит его. Но во рту вяжет от крови, которую приходится глотать. Ещё попытка. Рывок.

Господи, это смешно.

Он откидывает голову и закрывает глаза, тяжело вдыхая в себя воздух. Всё, да? Это всё. Потому что живой человек не может чувствовать этого. Слишком холодно. А Джонс, почти распятый хреновыми кандалами, дёргается к нему навстречу. Гремят цепи, отдаваясь в голове.

— Стой, слышишь! Пожалуйста. — О чём он просит? О чём, когда сознание заволакивает, медленно и неотвратимо. Как тот туман из коридора. Даже сердца почти не слышно. — Освободи меня, и я помогу тебе, — он всхлипывает. Из темноты закрытых век. Но он видит. Сознание рисует его растрёпанные волосы и карие глаза. Таких огромных не было ни у кого в школе. Ни у кого в мире.

Он так хорошо знает его.

Он так хорошо изучил. Наверное, по предмету “Джонс” у него был бы отличный балл.

— Смит! Давай же, сейчас! — и это уже крик, направленный, злой. Заставивший на секунду вернуться в темницу. Приоткрыть глаза и уставиться в плывущую стену. И его лицо, такое чёткое на фоне всего остального. — Немедленно!

Боится.

Глупый мальчик.

Думает, что имеет право… говорить с ним так… Но рука почему-то поднимается, тянется— кое-как, но — открывает.

На голос просто не осталось сил.

Дарен слышит звон железа. Слава Богу, получилось.

Секунда, две — и тело Джонса рядом. Вот оно. Продрогшее в этом мертвом мраке подвала тело. Затёкшие руки пытаются сжаться на его одежде, но вместо этого беспорядочно гладят по груди.

Гладят и не чувствуют, будто его нет.

Конечно, это из-за того, что кровь ещё не успела разогреть пальцы, но страшно. Так надрывно страшно. Потому что он есть, вот он, перед ним, лежит и смотрит прямо в лицо, а взгляд будто не здесь. Медленно скользит по нём.

У Дарена всё лицо в крови. Губы, подбородок. Бровь рассечена. Волосы справа, ухо. Вся ушная раковина испачкана. И ладони Алекса в крови. В такой красной, что слёзы не удерживаются в глазах. Он прикусывает губы до боли.

— Смотри на меня, — шепчет он.

И судорожно дышит полувсхлипами.

Пальцами, которые наконец начинают слушаться его, он обхватывает его холодное лицо. А Дарен смотрит. Сжимает и разжимает челюсть. То ли в попытке что-то сказать, то ли в попытке сохранить своё сознание.

Алекс лихорадочно гладит его щёки, будто в попытке согреть. Пожалуйста, нет. Пожалуйста, пусть он продолжает смотреть на него. А он…

Слышит отдалённый крик из коридора. Отданный приказ. Гулкий голос кажется знакомым, и до слуха доносятся только отрывистые выкрики.

— Быстрее! В каждую дверь! Открывай, открывай. Нет? Дальше! Быстрее! Тащи последнего в машину! Свяжитесь с участком! Быстрее, мать вашу!

Сердце переворачивается. Их найдут. Сейчас найдут.

— Мы здесь! — кричит Джонс, уже не осознавая, что трясётся всем телом, нервно сжимая пальцы на мокрой одежде Смита. — Сюда!

А Дарен слегка прикрывает глаза от его крика.

— Нет, нет, — он снова гладит его лицо. Любимое лицо, сереющее с каждой секундой. — Смотри на меня. Пожалуйста, Дарен.

Тонкие губы приоткрываются, выпуская изо рта струйку крови.

По щеке, по линии челюсти. Дарен сглатывает, словно этим может остановить её. Извилистая змейка путается в его волосах, окрашивая их. В страшный. Самый страшный на свете цвет.

И хочется обхватить его голову руками, чтобы сохранить его в ней.

Глаза светлые, как никогда. Видит Бог, они никогда ещё не были такими прозрачными.

— Хол…лодно, — хрип получается едва слышным. Но губы продолжают шептать что-то. Просто воздух. Алексу кажется, что он слышит своё имя в этих выдохах.

Которые становятся прерывистыми и слишком короткими.

А голоса в коридоре громче.

Он осторожно привлекает Смита к себе. Пытается приподнять тяжёлое тело, но у него ничего не получается. Поэтому наклоняется к аккуратному уху.

— Всё будет хорошо, — дрожащая улыбка растягивает губы. Он чувствует вкус собственных слёз на языке. — Сейчас, они уже здесь. Сейчас ты согреешься.

Джонс не замечает, как начинает раскачиваться из стороны в сторону, лелея его. Успокаивая себя. Давясь рыданиями, подступающими к горлу. Чувствует только, как его рука слабо сжимает ткань его рубашки.

Тишина смертельная. Душит, давит. И Дарен тоже ощущает её. Потому что выдыхает:

— Не сл…ышу. Г… говори. Пож…

Судорожный вдох, перебивший его слова, пугает Джонса больше, чем его кровь, в которой он был уже по самые локти. И он начинает говорить, просто говорить ему на ухо, торопливо подбирая слова.

Несусветную чушь.

Такую важную.

— Всё будет хорошо. Ты спас меня, слышишь? Спас, по-настоящему. Ты смелый, отважный, всё будет хорошо, слышишь? Сейчас всё будет в порядке, — Алекс перемежает эти слова, которых он почти не понимает, с поцелуями, которых он почти не чувствует.

Но звук его голоса помогает оставаться здесь.

И чудовищный холод. Такого холода он не испытывал никогда. Такого, от которого бы отнимались руки, и он не может больше сжимать чужую рубашку.

Пальцы срываются, и рука тяжело падает на пол, отчего Джонс сильнее обнимает его, трясётся, плачет.

Плачет.

— Нет! Нет, нет, пожалуйста, Дарен. Держись, здесь, со мной. Я люблю тебя, — всхлипы такие громкие. — Пожалуйста…

Сознание так быстро отключается. Так не вовремя, потому что от этого, сказанного им, на какой-то миг сердце вдруг стучит сильнее. Несколько ударов.

Сраных несколько ударов.

Глупый орган. Ради этих слов можно воскреснуть, а тебя хватило на два грёбаных конвульсивных толчка. А он даже ответить не может. Он не может говорить.

Рот будто онемел.

Словно шестерёнки замедляются. Пусто перекручивают воздух, а не друг друга. И только его голос. Всё тише и тише.

И, выдирая из груди последний хрипящий выдох, Дарен вдруг понимает, что Джонс поёт. Плачет и поёт какую-то белиберду.

Песню из душа.