Часть 123
Но мысль оборвалась. Потому что вдруг.
— Заткнись, Джонс!
Прошивает.
Раз — и насквозь.
Что там отключалось внутри? Неважно. Он забыл, моментально. Потому что кровь закипела в сосудах в тот же момент, а лёгкие снова начали тяжёло перекачивать воздух. Вдох-выдох. Вдох-выдох.
Шаг за шагом, осатаневший в момент, готовый убить. Его. Грёбаного Миллера, голос которого, произносящий его имя, заставил Дарена совершить грёбаный внутренний кульбит.
Он там. Он там. И, кажется, в кровь пустили дозу чистой ярости. Необходимой. До такой степени, что Смит готов бы был сказать Курту “спасибо”, если бы не желание вырвать к чертям его глотку.
А в следующую секунду он толкнул тяжёлую дверь. И тут же. Крошечная комната, еле освещённая. Холодный воздух. Два лица, обращённых к нему. Одно ненавистное, до кипящего масла под кожей. Бледное, осунувшееся, полудохлое, как сам Дарен.
А второе — родное до боли в груди. С наливающимся на нежной скуле кровоподтёком. И эти глаза, в которые он бросился, тут же.
Слава Богу. Господи. Слава Богу, с ним всё в порядке.
Дрожит, напуган, боится. Знаю, малыш. Знаю. Заберу тебя отсюда, сейчас. Немножко ещё потерпи.
Почему в твоих глазах такой страх? Почему ты смотришь на меня так?
— Дарен! — вскрик отдалённый, и это имя, чёрт возьми, не сравнится ни с одним из имён, которые когда-либо произносили его красивые губы.
И единственное, что заставляет оторваться от созерцания его, это резкое движение со стороны Миллера.
Собраться, перевести взгляд. И понять: теперь на Смита смотрит кончик его оружия. Курт настроен серьёзно. Нельзя показать ему своей слабины. Поэтому Дарен, несмотря на разъедающую боль, выпрямляет плечи и отрывает руку от плеча, опираясь о стену.
Медленно поворачивая голову и глядя на руки Джонса, скованные у него над макушкой. А этот урод стоит слишком близко, касается краем пальта коленки Алекса, который теперь смотрит не просто со страхом — с ужасом.
— Отойди от него, — рычание вырывается из горла, перекрывая желание закашляться. Воздуха не хватает даже для этого. Просто говорить.
— Не лезь в это, Смит. Ты не в том состоянии.
Таким тоном, будто всё здесь зависит от этого ущерба. Взъерошенного, перепуганного так же, как и каждый в этом помещении. Будто не его отец сейчас жопу рвёт ради его же жалкой жизни.
Губы Дарена кривятся в отвращении.
Немощь. Он ненавидел немощных людей. Таких, как он. Ненавидел молча, потому что собирался с силами для следующей своей фразы.
Всё в порядке, просто нужно немного отдышаться. И взгляд Джонса...слишком огромный.
— Хорошо по тебе приложились, а?
Ответить, сейчас. Поставить на место.
Но — бля-я, — словно в подтверждение, жалящая точка внутри снова оживает. Снова наполняет его кровью: лёгкие, желудок, рот.
Он чувствует, как тяжёлый сгусток собирается в углу губ. Горький и мерзкий. Вот-вот сорвётся вниз, по подбородку.
Дарен не сдерживает кашля, сплёвывает бордовую тягучую кровь. И наконец-то делает судорожный вдох.
— Я сказал, — хрип. Боль в животе. — Проваливай.
И чувствует, как губы окрашиваются горячей, почти липкой. Семейная, чистая. Кристальная. Такая невообразимо отвратительная на вкус.
И даже Миллер напрягается. Непонятно, что напрягает его больше. То, что перед ним додыхает человек, или то, что то же самое ждёт и его самого. Но страх в тёмных глазах обозначен очень чётко. Он почти доставляет удовольствие.
— Прости, Смит, — голос трясётся. Что-то с Куртом не так. Его словно не осталось. Словно это что-то чужое в нём. — Это конец. Всё.
Вот, значит, как гибнут люди. Во взгляде, который Дарен изучил за столько месяцев наблюдений, не осталось больше ничего. Он был похож на взгляд того старика, которому почти… удалось убить Смита десять минут назад.
Когда ему почти показалось, что он мёртв.
Но ты не можешь быть мёртв. Не сейчас. Не тогда, когда он здесь и смотрит, и зачем-то безостановочно повторяет его имя. Громко. Словно пытаясь предупредить о чём-то.
Но в голове снова начинает гудеть, а одна часть и вовсе оглушена, будто погружена под воду, пульсирует, шумит. Смит понимает, что сильнее вцепляется в стену, но мокрые пальцы соскальзывают с камня, оставляя на нём тошнотворно-красный след.
— Нет!
И этот крик Джонса куда громче остальных, и он дёргается, будто в попытке вырваться из плена. И сознания касается отдалённый звон, а перед глазами начинает появляться свет.
Блять. В голове темнеет так не вовремя.
Нет, нет, погоди, Смит.
Сердце будто спотыкается и еле-еле дышит, сплёвывая при каждом ударе. А холод в животе всё больше разрастается. И всё это херово, очень херово. Потому что Джонс всё ещё в опасности, а ты сдаёшь, как последний слабак.
Сдаёшься, да? Урод, сдаёшься?!
Он кричит.
И Дарен не успевает сделать ни шагу. Он не был уверен, что сумеет сделать хотя бы один шаг, но не сейчас. Сейчас он готов был перебежать вокруг всей планеты трижды, если бы это могло как-то спасти Алекса. Но этот свет, разгорающийся сильнее.
И всё перед глазами слишком медленно. Словно плавленая резина растягивается и сжимается.
— Сдохни!
И этот звук. Звук пули, летящей в твою сторону. Наверное, самый жуткий, который можно было выделить из всех звуков в жизни Дарена.
Гудящий, словно что-то невообразимо огромное мчится и ревёт по воздуху, уже обдавая тело ледяной крошкой искр, и смешавшийся с ним крик Алекса. Просто — громкий, настолько, что вдруг кажется, что слышат оба уха. Просто — крик. Без слов. Крик из сердца, из глаз, и, блин. Слова, эти его слова стучат в голове. Услышанные один-единственный раз, тогда.
И никогда больше.
Те самые.
Те. Самые.
Я люблю тебя, Дарен. Я люблю тебя. ЯлюблютебяДаренлюблютебя.
Почему именно сейчас? Воскрешающие, заставляющие открыть глаза, а темноту под веками на миг — отступить. Чтобы ослепнуть от вихря, гудящего прямо перед…
Тело с силой врезается в пол.
Вдруг, внезапно, и новая вспышка боли. Застыть на секунду, замереть, зажмуриться, вслушиваться в продолжающийся крик, вслушиваться в него и не понимать — почему?
Почему он слышит его до сих пор.
Или в его персональном аду крики Джонса будут разрывать голову вечность напролёт?
Но разве должна быть после смерти эта боль? Разве не…
Понять. Осознать, что дыхание всё ещё тревожит грудную клетку. Что не все черти в груди ещё валяются дохлые. Что один ещё дёргает своим хвостом.
А потом поднять голову и заметить выражение лица Миллера, который смотрит перед собой. Такими огромными и мертвецки-испуганными, что взгляд невольно опускается туда, куда уставился он. И сердце замирает.
И тело запоздало ощущает саднящее чувство между лопаток. Словно от толчка в спину.
Глаза же не отрываются от застывшего в проёме двери мужчины. Там, где только что стоял Смит.
Длинное пальто распахнуто. Капюшон откинут на спину. Худое лицо и выступающие скулы бледнеют слишком быстро. Стираются, будто чьим-то ластиком. И несколько ссадин на щеках становятся от этого темнее. Почти чёрными.
Он видел, как разжимаются пальцы Миллера старшего и его оружие падает вниз, в то время как худощавое тело кренится вперёд. Какой-то невразумительный звук сквозь гремящую в ушах кровь. Словно Курт задыхается, не может произнести не единого слова. Но взгляд Дарена не отрывается от пистолета мужчины, который бьётся о пол и со стуком отлетает от камней, откатываясь в сторону Смита.
Он видел только его.
И схватил трясущейся рукой в тот же момент, как Миллер старший тяжело рухнул на колени, глядя сквозь своего сына раскрытыми глазами, зрачки которых медленно расползались, будто кто-то ослабил на них ремешок.
— Нет… — и этот дрожащий шёпот срывается с губ Миллера вперемешку с громким всхлипом.
Тело его отца тяжело ударяется о пол. Просто — лицом вниз. А Смит сжимает пальцы на стволе, несколько бесконечно долгих мгновений глядя на мёртвого человека, который встретил собой пулю, предназначающуюся не ему.
— Отец… нет…
Этот рваный выдох заставляет поднять голову, отчего комната снова вращается перед глазами. В чёртовом вселенском калейдоскопе. Смит уже плохо соображает, что происходит вокруг, но видит, как Курт трясётся, прижимая руки ко рту. Бледное лицо его заливают слёзы. А губы, наверное, ходят ходуном, судя по нечленораздельным фразам, прорывающимся сквозь ладони.
А затем — шаг.
Его шаг вперёд. Наверное, к телу отца, но Дарен выкидывает вперёд руку, отчего внутренности в очередной раз разрываются палящей болью замирает.
Ужас и скорбь застывают на его искривлённом в рыдании лице. По рукам и ногам пролетает лёгкое свечение, застывая на кончиках пальцев, и оно словно тянет к земле, потому что он тут же падает там, где стоял. В той слегка нелепой позе с полусогнутыми ногами, в которой встретил выстрел.
И самая громкая в жизни Смита тишина вливается в уши. В носоглотку и рот, который исторгает из себя быстрые выдохи. Один тяжелее другого.
Боже.
Ты не понял, наверное.
Ты только что чуть не сдох.
Тебя спас старший Миллер, который хотел убить Джонса.
Джонс.
Дарен поворачивается так резко, приподнимаясь над полом, что против воли рычит, прижимая руку к животу. Вспышка боли ударяет по мозгу.
Но.
Даже сквозь мутный туман он видит, какие испуганные глаза смотрят на него с белого как мел лица. Искусанные в кровь губы не шевелятся, болезненно сжаты. Алекс застывший и напряжённый. Он никогда не видел его таким напряжённым. И синяк на — на той же, блять — щеке теперь кажется сочным и горящим. Но даже это не портило идеальной красоты этого неидеального лица.
Он пытается подняться, опираясь на руку, но тело ведёт в сторону. Словно не он управляет им. Как тогда. Под испуганным взглядом Джонса когда его понесло прямо в трибуну. Вынудило влететь и снести собой лавки.
У него была победа в кулаке.
А сейчас. Он просто должен был встать.
Встать, чтобы подойти к нему, прикоснуться, прижаться лицом к его лицу. Потому что он мог быть мёртв в любую секунду этой ночи. В любую грёбаную секунду.
Потому что всё могло сложиться иначе. Потому что Дарен мог сейчас сидеть в кабинете и заполнять тетради под присмотром учителя, а не со свистом лететь на дно, отключаясь, сломанный, в полной заднице, с глыбой льда во внутренностях.
Всё могло случиться не так.
Смит мог бы сейчас лежать, уткнувшись рожей в камень, как этот человек за его спиной. Но он дышал. Пока ещё натяжно дышал, и какая-то глупая мысль мелькнула в голове: никогда не думал, что глухота такая тяжелая.
К правой стороне головы будто привязали булыжник.
Но. Это всё такие мелочи. Так неважно, Боже. Нужно только прикоснуться к нему, и всё отойдёт на задний план.
Он воскресит его, как делал всегда.
Смит снова опирается о локоть, но только хрипит, заходясь в позорном кашле. А он так близко, дразняще близко, в трёх шагах.
— Дарен?...
Слёзы в голосе. Слёзы в глазах. И от них ему на миг становится страшно.
Молодец. Покажи, какой ты хренов слабак.
— Вставай, Дарен, — шепчет он дрожащими губами, и он стискивает зубы.
Хочет сказать, что да, сейчас встанет, сейчас освободит его. Но во рту вяжет от крови, которую приходится глотать. Ещё попытка. Рывок.
Господи, это смешно.
Он откидывает голову и закрывает глаза, тяжело вдыхая в себя воздух. Всё, да? Это всё. Потому что живой человек не может чувствовать этого. Слишком холодно. А Джонс почти распятый хреновыми кандалами, дёргается к нему навстречу. Гремят цепи, отдаваясь в голове.
— Стой, слышишь! Пожалуйста. — О чём он просит? О чём, когда сознание заволакивает, медленно и неотвратимо. Как тот туман из коридора. Даже сердца почти не слышно. — Освободи меня, и я помогу тебе, — он всхлипывает. Из темноты закрытых век. Но он видит. Сознание рисует его растрёпанные волосы и карие глаза. Таких огромных не было ни у кого в школе. Ни у кого в мире.
Он так хорошо знает его.
Он так хорошо изучил. Наверное, по предмету “Джонс” у него был бы отличный балл.
— Смит! Давай же, сейчас! — и это уже крик, направленный, злой. Заставивший на секунду вернуться в темницу. Приоткрыть глаза и уставиться в плывущую стену. И его лицо, такое чёткое на фоне всего остального. — Немедленно!
Боится.
Глупый мальчик.
Думает, что имеет право… говорить с ним так… Но рука почему-то поднимается, чертит —
На голос просто не осталось сил.
Дарен слышит звон железа. Слава Богу, получилось.
Секунда, две — и тело Джонса рядом. Вот оно. Продрогшее в этом мертвом мраке темниц тело. Затёкшие руки пытаются сжаться на его одежде но вместо этого беспорядочно гладят по груди.
Гладят и не чувствуют, будто его нет.
Конечно, это из-за того, что кровь ещё не успела разогреть пальцы, но страшно. Так надрывно страшно. Потому что он есть, вот он, перед ним, лежит и смотрит прямо в лицо, а взгляд будто не здесь. Медленно скользит по нему.
У Дарена всё лицо в крови. Губы, подбородок. Бровь рассечена. Волосы справа, ухо. Вся ушная раковина испачкана. И ладони его в крови. В такой красной, что слёзы не удерживаются в глазах. Он прикусывает губы до боли.
— Смотри на меня, — шепчет Алекс.
И судорожно дышит полувсхлипами.
Пальцами, которые наконец начинают слушаться его, он обхватывает его холодное лицо. А он смотрит. Сжимает и разжимает челюсть. То ли в попытке что-то сказать, то ли в попытке сохранить своё сознание.
Он лихорадочно гладит его щёки, будто в попытке согреть. Пожалуйста, нет. Пожалуйста, пусть он продолжает смотреть на него. А он...
Слышит отдалённый крик из коридора. Отданный приказ. Гулкий голос кажется знакомым, и до слуха доносятся только отрывистые выкрики.
— Быстрее! В каждую дверь! Открывай, открывай. Нет? Дальше! Быстрее! Тащи последнего в машину! Свяжитесь со всеми в участке! Быстрее, мать вашу!
Сердце переворачивается. Их найдут. Сейчас найдут, Боже.
— Мы здесь! — кричит Алекс, уже не осознавая, что трясётся всем телом, нервно сжимая пальцы на мокрой одежде Смита — Сюда!
А Дарен слегка прикрывает глаза от его крика.
— Нет, нет, — он снова гладит его лицо. Любимое лицо, сереющее с каждой секундой. — Смотри на меня. Пожалуйста, Дарен.
Тонкие губы приоткрываются, выпуская изо рта струйку крови.
По щеке, по линии челюсти. Дарен сглатывает, словно этим может остановить её. Извилистая змейка путается в его волосах, окрашивая их. В страшный. Самый страшный на свете цвет.
И хочется обхватить его голову руками, чтобы сохранить его в ней.
Глаза светлые, как никогда. Видит Бог, они никогда ещё не были такими прозрачными.
— Хол…лодно, — хрип получается едва слышным. Но губы продолжают шептать что-то. Просто воздух. Алексу кажется, что он слышит своё имя в этих выдохах.
Которые становятся прерывистыми и слишком короткими.
А голоса в коридоре громче.
Он осторожно привлекает Смита к себе. Пытается приподнять тяжёлое тело, но у негр ничего не получается. Поэтому наклоняется к аккуратному уху.
— Всё будет хорошо, — дрожащая улыбка растягивает губы. Он чувствует вкус собственных слёз на языке. — Сейчас, они уже здесь. Сейчас ты согреешься.
Он не замечает, как начинает раскачиваться из стороны в сторону, лелея его. Успокаивая себя. Давясь рыданиями, подступающими к горлу. Чувствует только, как его рука слабо сжимает ткань его рубашки.
Тишина смертельная. Душит, давит. И Дарен тоже ощущает её. Потому что выдыхает:
— Не сл…ышу. Г… говори. Пож…
Судорожный вдох, перебивший его слова, пугает его больше, чем его кровь, в которой он был уже по самые локти. И он начинает говорить, просто говорить ему на ухо, торопливо подбирая слова.
Несусветную чушь.
Такую важную.
— Всё будет хорошо. Ты спас меня, слышишь? Спас, по-настоящему. Ты смелый, отважный, всё будет хорошо, слышишь? Сейчас всё будет в порядке, — Джонс перемежает эти слова, которых он почти не понимает, с поцелуями, которых он почти не чувствует.
Но звук его голоса помогает оставаться здесь.
И чудовищный холод. Такого холода он не испытывал никогда. Такого, от которого бы отнимались руки, и он не может больше сжимать его рубашку.
Пальцы срываются, и рука тяжело падает на пол, отчего Джонс сильнее обнимает его, трясётся, плачет.
Плачет.
— Нет! Нет, нет, пожалуйста, Дарен. Держись, здесь, со мной. Я люблю тебя, — всхлипы такие громкие. — Пожалуйста…
Сознание так быстро отключается. Так не вовремя, потому что от этого, сказанного им, на какой-то миг сердце вдруг стучит сильнее. Несколько ударов.
Сраных несколько ударов.
Глупый орган. Ради этих слов можно воскреснуть, а тебя хватило на два грёбаных конвульсивных толчка. А он даже ответить не может. Он не может говорить.
Рот будто онемел.
Словно шестерёнки замедляются. Пусто перекручивают воздух, а не друг друга. И только его голос. Всё тише и тише.
И, выдирая из груди последний хрипящий выдох, Дарен вдруг понимает, что Алекс поёт. Плачет и поёт какую-то белиберду.