Часть 103

Тяжело, почти натужно вздохнув, Смит пошёл за свой стол, недовольно хмурясь, когда не заметил на своих местах никого из товарищей, кроме уныло ковыряющей в тарелке одноклассникци, что сидела поодаль. Он отстранённо махнул ей рукой, усаживаясь за стол и придвигая к себе кружку с какао. Рассеянно обхватывая её пальцами.

Снова чувствуя, как хмурится лоб.

Он не знал, что делать. Он, к чёртовой матери, не имел грёбаного понятия, что теперь делать.

Потому что. Это был. Поистине полный конец.

Отец всегда говорил, что человек, добиваясь своей цели, становится выше на одну ступень. Дарену же казалось, что он упал. Рухнул вниз, с пустым грохотом сбивая бока о стены.

Сегодня ночью ему приснилось, что Джонс умер.

Это смешно. Но ему снилась его смерть. И он проснулся с колотящимся сердцем и ревущим отчаянием в груди. Сел на постели, обхватив голову руками, и раскачивался как чёртов псих, глядя в пустоту перед собой. Сдерживая желание вскочить и ворваться к нему в спальню, чтобы убедиться, что всё в порядке.

Но он сидел.

Пока из светло-серой дымки комнату не наполнил прохладный утренний свет. После чего Дарен встал, умылся ледяной водой и вернулся в комнату, застыв у стола. Уперевшись в столешницу руками и глядя на телефон, где было открыто сообщения, там было обозначено имя.

Просто его имя. Без лишних слов, без лишних уточнений.

Мать написала имя того, на кого пал херов-выбор-херового-Курта. А почему бы и нет.

"Алекс Джонс".

И несмотря на то, что Дарен закрыл эту чёртову переписку, и  бросил телефон  в самый нижний ящик, эти буквы плыли перед глазами целый день.

Целый. Херов. День.

И мысли. Дурацкие, они не натягивались на голову. Бились о Смита, разбиваясь и возрождаясь, пока он тонул в этой беспомощности. В этой долбаной беспомощности.

Он думал о том, как Джонс может умереть. Думал со вчерашнего дня. Ненавидел каждую мысль и обсасывал её со всех сторон, полируя. До блеска.

Это абсурд.

И первым желанием было стереть этого Курта с лица земли. Просто уничтожить. Его не станет. Не станет проблемы. Не будет больше ничего. Останется только понадеяться, что вместе с ним сдохнет и его блядский папаша.

Скажи ему.

Ты должен сказать. Для этого всё и делалось.

Ты собирался сказать, когда он спустился. Собирался, пока вы шли в зал. Но он не мог.

У Дарена язык забивался в задницу, когда он чувствовал Джонса рядом с собой.

Когда он сидел сегодня утром, качаясь из стороны в сторону, просто осознавая, что он спит в соседней спальне. Он. Живой. Спит в своей постели. А в  голове Смита знание того, что он и его семья на прицеле.

Нет.

Нет, он не скажет ему. Он ни черта ему не скажет.

Он умрёт от беспокойства. Он не сможет мыслить разумно. А мозги Джонса сейчас нужны даже больше, чем что-либо ещё. Если он скажет… это может оказаться правдой. Точнее, это станет правдой осознанной.

Это конец.

Конец, Дарен. К этому вы и шли. Получилось даже слишком быстро. Но что теперь?

Господи, почему всё, даже то, чего ты ожидаешь, приходит так неожиданно? Когда ты разобран и не подготовлен. Когда ты знаешь, чего ждать. И невыносимо боишься этого ожидания.

Посмотри на него.

Нет.

Немедленно, Дарен. Подними свои грёбаные глаза и посмотри на него, давай. Видишь? Это так просто.

Он улыбался Заку, накладывая себе на тарелку овощи.

Он улыбался. И Смит уже знал эту улыбку как свою собственную. Такую же редкую и слегка скованную.

Ты скажешь ему.

Конечно, я скажу. Но не сейчас. Потом, немного позже.

О чём он трещал в пятницу? Сообщить директору?

Нет.

Нет, он не скажет этому старику ни слова.

Потому что в тот же момент, как тот узнает обо всём, у матери появятся ещё проблемы. А Дарен обещал. Он пообещал защитить мать.

И в то же время, если продолжать держать всё в секрете, что-то может случиться с Джонсом. Но Джонсу он ничего не обещал, разве не так?

“…я рядом. Никто тебя не тронет, клянусь.”

Слова эхом отдались в сознании. На секунду сжали сердце. Было ли это на самом деле или просто отголосок давнего сна?

Парень отвёл глаза, зарываясь лицом в ладони.

Это что, выбор? Только не говорите, что это херов выбор.

И между кем? Между отбросом и матерью. Боже, Смит. Ты совсем спятил. Разве всё не очевидно?

Выбирать между женщиной, которая воспитала тебя, в которой течёт твоя кровь, и парнем, на которого у тебя почти безостановочно стоит. Который начал вызывать в тебе чувство, плавящее и истекающее чем-то горячим, густым. Что тебе дороже, Дарен? Давай, признайся себе.

Что. Тебе. Дороже?

Он с такой силой сжал кружку, что показалось, что та сейчас просто треснет, развалится на части. Изрежет бледные ладони.

— Эй. Ты рано, — голос Томаса шилом вошёл в сознание, и Смит почти вздрогнул, когда друг сел рядом, окатив его запахом своего любимого одеколона.

— Привет.

— Новости есть?

Он почувствовал, как дёрнулась щека.

— Нет.

Врать, так всем. Заебись.

— Отлично. Я проголодался, — и Дэвис начал быстро накладывать в глубокую тарелку еду. Покосился на кружку в руках друга. — Ты на диете, что ли?

— Не хочу есть, — буркнул Смит, наконец отпивая уже почти остывший какао. Взгляд снова приковался к Алексу, который доел овощи и теперь тянулся к тарелке с фруктами, безостановочно тараторя что-то дружку. — Слушай, Томас. А ты ведь мог отказаться.

— А? — не понял парень, который уже размешивал кашу в тарелке.

— Присматривать за Джонсом. И за тем уродом.

Это заявление не вызвало удивления. Тот молча принялся за еду, пожав плечами.

— Мог.

— Так в чём дело?

— В том, что я согласился, — парировал друг. — Или какого ответа ты ждёшь?

Смит отпил ещё немного напитка, наблюдая, как Джонс достаёт из горки фруктов банан и размахивает им, пока увлечённо рассказывает о чём-то Заку.

— Мне интересно, почему ты изменил к нему своё отношение.

Томас застыл, не донеся до рта ложку. Потом опустил её в тарелку и уставился на Дарена со скептичным неодобрением.

— А ты?

От этого вопроса захотелось тут же вскочить и умчаться в какое-нибудь тёмное и недоступное место. Глупо было полагать, что друг ни о чём не догадывается. Так что Смит только дёрнул плечом, поморщившись. Чувствуя взгляд товарища на своём лице.

— Я сейчас херню скажу, — предупредил тот вдруг. И блондин повернул голову, уставившись в тёмные глаза с ожиданием. — Ты ожил.

Вот так просто.

Он ожил.

— Что ты имеешь…

— Он, — и Дэвис указал своей ложкой по направлению к  столу параллели, — сделал то, чего не удавалось сделать даже мне. И остальным, кто пытался вернуть тебя после всего… того.
Дарену захотелось рассмеяться, но смех застрял в глотке, когда взгляд друга подтвердил серьёзность этих слов. Снова перевёл взгляд на Джонса.

Ожил.

Не пиздец ли?

Дэвис молча принялся за свою кашу, логично предположив, что разговор на эту тему окончен, а Смит наблюдал, как тонкие руки Алекса очищают банан от плотной шкурки.

— То, что происходит… у нас с ним. Это всегда было невозможно.

Так тихо, будто громкость сказанного что-то решит для них обоих.

— Это было невозможно, — согласился Томас. — Но это было. Всегда.

— Не то, что сейчас, — Дарен поморщился. — Явно не то. Мы всю жизнь ненавидели друг друга. И до сих пор. — Он знал, что был прав в том, что говорит.

— Да, но… Между вами никогда не было безразличия. Как я, например. Мне срать на него и на его дружков. А тебе никогда не было всё равно.

Смит хмурился, глядя, как Джонс отвлечённо пожимает плечами и подносит банан к губам.

Волосы на загривке шевельнулись, когда мягкий рот приоткрылся, а ровный ряд белых зубов откусил небольшой кусочек от самого кончика.

— Да, — голос оказался слегка охрипшим, а глаза не желали отрываться от созерцания. — Но я никогда не думал, что это выльется в…

Боже.

— …в это.