Часть 72

- Тш-ш, - Смит стискивает зубы, чувствуя, что ещё немного - и он просто кончит от безостановочного трения члена о брюки и того, как  мышцы Алекса сжимают его пальцы.

- Пожалуйста… Дарен…

Тихо, едва слышно, где-то на грани звучания. И снова он больше не Смит. Снова по имени.

Твою мать.

- Что, Джонс? Чего ты хочешь? - глухо, с хрипами от тяжёлого дыхания.

Джонс, казалось, не понимает. Не слышит. Словно из параллельной Вселенной. Облизывает сухие напрочь губы, словно пробуя свои мысли на вкус, продолжая двигать бёдрами в такт его ласке. Дарен знает, о чём думает парень. 

- Скажи мне, вслух, я хочу это услышать, - он слабо контролирует свой голос, отстраняя руку и скользя влажными пальцами вверх по чужому животу. Джонс открывает помутневшие глаза.

- Я… хочу тебя, - спотыкается на этом признании, которое едва не раздробило Смиту мозги. Несколько секунд он загнанно дышит, глядя на Алекса, раскрытого  перед ним.

- Как? - выдыхает, впиваясь взглядом во влажные губы. Шею и ниже, в торчащие соски. Правый был прикрыт  галстуком, и это почему-то основательно подбило планку его самоконтроля.

У Алекса уже отчётливо трясутся ноги. Ему становится безразлично, что могут легко услышать снаружи. Он просто хочет, чтобы его пальцы вернулись. Чтобы он мог стонать, заходясь мелкой дрожью от движений внутрь него. Ускоряющихся с каждым повышением голоса в его вдохах.

Джонс опирается на трясущуюся руку, обхватывая ладонью его затылок. Привлекая к себе, удивляясь краем сознания, почему он так легко позволяет сделать это. А затем прижимается к напряжённым губам, скользя языком в его рот. Отрываясь только для того, чтобы зашептать:

- Глубоко и сильно, тебя, просто тебя, сейчас... - лихорадочно, на протяжном стоне, дублированном им самим - потому что от этих  слов он снова на пределе. Совсем не из его высокоморального лексикона. Но так, чтобы не было сомнений. И сам… О, да, блять! Сам кладёт руку на упирающийся ему в бедро бугор.

Смит мечтал об этом прикосновении с той ночи в его спальне. Грезил и об этих словах, которые Джонс будет говорить, задыхаясь, извиваясь под ним. А тонкие пальчики тем временем судорожно мечутся по его ширинке, пытаясь нашарить молнию. Быстро, очень быстро доводя его до сумасшествия.

Резким рывком он сдёрнул парня на самый край стола. Навис над ним, вынуждая выгнуться, откинуться спиной на парту. И не сдержался, снова втянул просящую ласки горошинку соска в рот, чуть прикусил, чувствуя, как короткие ногти впиваются в его шею. 

- Боже…

И на этом моменте, вжираясь взглядом до крови из глаз в запрокинутое лицо, он понимает, что всё. Выдержка лопнула. Разорвалась. Покатилась к хуям. Исчезла. Просто - её нет.

Едва успевает расстегнуть брюки, прежде чем Джонс снова тянется к его губам. А он целует. Слишком нежно, наверное, словно подготавливая к тому, что сейчас может быть... снова неприятно. Ведь у девственников  так и бывает?

- Джонс?..

Плюёт на вопросительную интонацию. Плюёт на эту фальшивую заботу. Потому что он, нафиг, не фальшивый.

- Да, - шепчет в его губы.

И Алекс на секунду напрягается, когда он медленно входит в него, натужно выдыхая сквозь зубы и стон. Замирает на несколько секунд, пока руки, сжавшиеся на плечах, не разжимаются. Не тянут его за ткань - на себя. Будто давая условный сигнал: можно.

И первый толчок уносит.

Смит не ожидал, что его стон прозвучит так громко. Он не слышит себя. Слышит только Джонса, двигаясь, сначала осторожно, а затем - быстрее, глядя как парень запрокидывает руку за голову, будто в поисках ориентира, скребёт по парте, но лишь комкает слой пыли в ладони. А Дарен вбивается. Сильнее и сильнее, задушенно рыча. Знает, что можно. Что он хочет этого. И по его судорожным сжатиям, по почти до крови закушенной губе он понимает: он близко. Так неотвратимо близко. И только ускоряется, толкая Алекса в полёт с этого обрыва.

Алекс делает это тихо. Без вульгарных криков. Просто стоны резко прекращаются. Он выгибается, натягивается как струна, распахивая рот. Но из него не вылетает ни звука.

Да, малыш . Мой мальчик.

- Дарен…

И это становится последней каплей. Дарен с рыком насаживает парня на себя, впиваясь пальцами в бёдра, чувствуя, как низ живота сводит зарождающимся оргазмом, который в следующее мгновение выплёскивается в тугую дырочку струей спермы. Дрожь прокатывает по спине, пояснице. Жужжит в ладонях, заставляя вздрагивать, делая последние, выжимающие толчки. А потом замирает, горячо дыша в чужую мокрую шею.

В попытке... хотя бы немного прийти в себя.

Тело слегка дрожит. Рубашка основательно прилипла к спине.

- Вот, как это должно быть, - хрипло, на ухо, не выходя из парня, ощущая, как спазмы вокруг его члена постепенно стихают. Всё ещё немного ошалевший от того крышесносного секса, которым пропахла здесь каждая пылинка, он поднимает голову. - Понятно?

Джонс быстро кивает, но ему кажется, что даже не понимает сути вопроса. Карие глаза затуманены, а одна рука всё ещё сжимает ткань его рубашки на плече. Дарен перебарывает в себе желание улыбнуться, только хмыкает.

- Можно отпускать, Джонс. Ты вроде бы беспокоился, что к нам Тейлор заглянет.

И тут же клянёт себя за это. Потому что Алекс с треском возвращается на землю. С грохотом слетает с небес, врезаясь в собственное тело. Моргая и резко выпрямляясь.

- Господи, Смит, - произносит осипшим голосом, лихорадочно натягивая штаны. Он готов откусить себе язык, отступая и тоже натягивая брюки непослушными руками. Замечая пятна пыли на рукавах и штанинах. И откуда-то эти мысли. О том, что это могло достаться кому-то другому.

Бред.

Уймись, Смит. Он дал тебе. Что ещё нужно? Ты победил, ведь так? Тогда откуда эти слова, что произносит его рот?

- Я не шутил насчёт Миллера, кстати.

Джонс, который уже застёгивал пуговицы на измятой рубашке, вдруг замер. Дарен уже стиснул челюсти, ожидая возмущений. Но он молчал. От этого вдруг стало очень херово.

- Ты меня понял? - голос жёсткий. - Никакого Миллера! Я не шучу, Джонс. Это ясно?

Скрипнуть зубами на эту грёбаную тишину. Какого чёрта он молчит?

Эй, Смит! Ты совсем трус или найдёшь в себе смелость сказать, что это за хуйня?

Внутренний голос. Опять как нельзя вовремя.

Ревность.

На, засунь себе это в самую глотку.

Да, дьявольщина, он его ревнует. Отказывается делить это тело ещё с кем-то. Ни с Тейлором, ни с Клейтоном, ни с… этим.