Часть 37
Дарен перебаривал желание прикрыть глаза и впитать в себя этот хрипловатый голос, сочащийся злобой и обидой. На то, что он наговорил. Как назвал его. На то, что они друг другу наговорили, и он едва заставил себя смолчать, когда ненужное извинение едва не вырвалось из губ. Осознание этого заставило его замереть на месте, вместе с фальшивкой-ухмылкой, с самодовольным выражением лица, с надменным взглядом.
Он едва не заставил его Извиниться.
Сучонок. Чёртов сучонок.
Чёртовсучонокчёртовсучонокчёртовсучонок.
Джонс с шипением втянул в себя воздух, и только тогда Смит понял, что сжал его пальцы слишком сильно. На секунду взгляд остановился на их соединённых руках, а затем метнулся обратно, к его лицу. Какого они стоят так близко уже столько времени? Ему казалось, что прошло несколько часов, и что он весь пропах им.
- Не смей больше и помыслить о том, чтобы ударить меня, понял?
- Боишься, что будет больно? – дрожит.
- Ты понял меня, идиот?
На секунду сжал хрупкие пальцы ещё сильнее.
Он прикусил губу, и его взгляд моментально съел этот жест. На щеках заходили желваки.
- Да, - беззвучно.
Отойди от него. Отойдиотнего!
Он медленно выпустил руку, которую он несколько секунд всё ещё держал на месте, а затем торопливо прижал к себе, растирая пальцами. Выпрямил плечи, неспеша отодвинулся, будто для того чтобы убедиться, что он действительно понял его.
Тот же смотрел затравленно, как волчонок, и взгляд с каждой секундой становился все более острым.
Кажется, этот взгляд вот-вот сделает несколько аккуратных надрезов на смитовском лице.
Прошло несколько секунд, не больше.
- Я могу идти?
Хм, он действительно спрашивает у него разрешения? Эти тонны трясущегося сарказма сути не меняют. Тяжёлое дыхание на мгновение задержалось в его лёгких.
- Нет.
Вопросительно поднятая бровь. Он тоже тяжело дышит.
- Извинения.
- Что?..
- Извинения, Джонс.
- За что ещё? – он вздернул подбородок. Смит не делал ни шага назад, и поэтому когда он поднял руку и поправил воротник рубашки, его ключица, выступающая в расстегнутом вороте, моментально приковала чужой взгляд. Он заметил.
Выдохнул.
- За упоминание об отце.
Взгляд его поедал кожу его шеи. Алекс молил Бога, чтобы он дал сил поднять глаза на его лицо. Но, боже, как хотелось уткнуться в эту выемку, вдыхая его запах. Тёплый. Нужный.
Он облизал губы. Что он там сказал? Об отце?..
Голова кружилась. Соберись, Джонс. Сопротивляйся – если не ему, так самому себе.
- Нет, - произнес на выдохе. – Отойди от меня.
Смит наклонился, совсем немного, отчего его запах, от которого просто ехала крыша, накрыл его с головой, а глаза оказались почти на одном с ним уровне.
- Извинения, - бесшумно произнесли губы. Так близко.
Это было почти прикосновение. Смит так близко. У него свободны руки. Впервые. Сейчас он оттолкнёт его.
Сейчас.
Взгляд соскальзывает с его глаз на жилистую шею. Память тут же рисует картину: он, полуголый, и эта шея со вздувшимися венами, запрокинутая голова. Жар ударил в щёки. Рука сама поднимается вверх. Он видит и не шевелится. Смотрит напряжённо, слегка озадаченно.
Пальцы замирают прямо над бьющейся под кожей жилкой, и Джонс зачарованно смотрит, как медленно, убийственно медленно подушечки пальцев касаются её. Теплой, светлой.
Невесомо. Страшно. Пальцы замирают, не шевелясь, чувствуя, как сильно бьётся его пульс. Точно посылая дрожащие импульсы под его ногти, к ладоням, плечам, а там – в грудь. Горячо, жарко. И сердце заходится.
Вот-вот разломит его рёбра изнутри. Боже. Такой тёплый.
Нельзя. Убери руку.
Нельзя.
Пальцы медленно скользят вниз, почти не касаясь, дрожа. Дыхание Смита срывается, и он приоткрывает рот, то ли чтобы сказать что-то, то ли чтобы втягивать в себя больше воздуха. Почему он не останавливает его? Почему?
Останови меня, потому что я не могу остановить это сам.
Он часто дышит, и у Алекса кружится голова, когда один палец соскальзывает в углубление его ключицы. Смит вздрагивает. Прикусывает губу, будто сдерживая рвущиеся… слова? Стон? Его дикий взгляд прикован к нему. Зрачки почти проглотили кристальную радужку.
- Какого хера ты делаешь? – низкий голос. Чужой.
Он поднимает глаза.
- Ничего, - срывающийся шёпот. Легкое движение руки у него на шее. Шум в голове и член, так болезненно пульсирующий в штанах. Молчи, Джонс. Молчи. – Клянусь, я никогда…
Рука скользнула на его затылок, ощущая его ладонью, обдавая теплом, и Смит чувствовал, что дыхания не хватает. Совсем. Он задыхался. Впился пальцами в дверь по обе стороны от него, вытворяющего с ним что-то своими руками, пытаясь контролировать дыхание. Его трясло. Просто подкидывало на месте. Он не понимал, какого чёрта… Джонс вдруг подался вперед, притягивая его к себе, легко, одним надавливанием крошечной ладони, и он ощутил его губы там, где только что порхали пальцы.
Из глотки вырвался низкий стон, заставивший его вздрогнуть, отдаваясь от стен . Он испуганно отпрянул, но он тут же притянул его к себе, обхватывая рукой за шею, зарываясь в волосы.
«Сводишь с ума. Сучонок…»
А в следующий миг он поцеловал его.
Врезался губами в горячий рот, и его голова ударилась о дверь, а ладонь на шее замерла. Его не остановило его задушенное восклицание. Попытка зачем-то отклониться. Руки, впившиеся в кожу.
Он чувствовал, что шея пылала, и, кажется, даже соприкосновение с воротником рубашки в том месте, где касался он, возбуждало. Адски возбуждало. Как он хотел его.
Что он делал с ним…
Смиту почти больно сминать его губы.
На грани укуса.
Он въедается в него, понимая, что уже почти забыл его вкус. Как, блять, он мог забыть этот вкус? Никогда. Никогда он не забудет его. Сладко. Жарко. Горячо. Он так хотел.
Легкий толчок в грудь. Он немного отстранился.
Перепуганные глаза снизу – вверх.
- Нет! – паника. Откуда в его взгляде эта паника?
Он поднимает руку и проводит пальцем по его губам. Слегка покрасневшим, заставляя замолчать. Джонс смотрит на него. Прямо на него, и он тонет. Охренительно быстро тонет в море его глаз, потому что будто со стороны видит, как наклоняется и вновь целует отброса.
Осторожно, почти не раскрывая рта, чувствуя бешеную дрожь по спине от той нежности, о которой так мало знал. И она снова застывает. Секунда, две. Выдох. Его дрожащий полустон, начисто срывающий крышу, когда подушечки его пальцев гладят кожу у их соединённых губ. И он с силой прижимается к нему, целуя, втягивая в себя, всасывая, прикусывая. Его язык скользит внутрь, вызывая тонкий всхлип.
Снова внутрь.
Снова.
Глубже, вылизывая, сталкиваясь с его языком. Так горячо. Так неправильно. Так грязно – он почти чувствовал эту грязь у себя во рту.
Получи. Получи то, чего ты хотел. Грёбаный придурок, сучонок, шлюха. Запомни этот поцелуй, потому что он никогда больше не повторится.
Никогда – какжеяхочутебя – не повторится.
Он сходил с ума. Сходил с ума, терзая его рот. Практически вытрахивая его языком, вперемешку с рычанием, его стонами, их дыханием, лихорадочными мыслями, совершенно пустыми. Сводили с ума его руки, которые зарывались в волосы на его затылке. С таким упоением, будто он хотел этого больше, чем чего-либо в этой жизни. Сводила с ума его грудь, прижатая к его груди. То, как он выгибался, прижимаясь к нему своим животом.
Это. Сводило. С ума.
Он толкнулся к нему бедрами, прижимая к двери. Отрываясь от губ, глядя в глаза.
«Чувствуешь? Чувствуешь, что ты делаешь со мной?»
Он чувствовал. На секунду в карих глазах показался настоящий страх. Руки сжали его волосы, то ли отстраняя, то ли – притягивая. С каким-то глухим отчаянием. Оставалось поддаться – так соблазнительно ему поддаться.
Дарен втягивал в себя воздух сквозь сжатые зубы. Тонкие пальцы впились в его плечи, в ткань рубашки, комкая, заставляя прижиматься ближе, когда он начал медленно двигаться, глядя в распахнутые глаза. Скользя пахом по его животу и бёдрам, сминая в кулаках рубашку и с силой проводя ладонями вниз, к тазовым косточкам.
- Нет… - отчаянно, тихо. Так невесомо.
Он не слышал.
Ещё раз сильно толкнулся к нему и Джонс широко открыл рот, запрокидывая голову. Закрывая глаза. Смит рычал. Прижимал к себе так, как будто боялся. Что он исчезнет. Что его на самом деле нет.
Ощущал его кожей, ощущал его запах, который забивал нос, но его было так мало. Протянул руку и обхватил тугую шею, скользя на затылок, поднимая голову и впиваясь в горячие губы. И Джонс ответил. Сразу, сильно. И на этот раз Дарен был уверен - его руки тянут его на себя.
Он хотел больше. Он хотел быть в нем. Не в том, банальном, простом смысле.
Он хотел. Быть. Его кожей.
Его сутью.
Его кровью.
Он не понимал. Боже, он не понимал того, что росло в нем. Такое знакомое. Такое давнее, что хотелось выть. То, что он давно отторг и клялся больше никогда – никогда – не впускать в себя. В свою жизнь. В свое существование.
Боль.
Как больно было его чувствовать. Как сильно болело что-то в груди. Он никак не мог понять, что это. Ему было так страшно, что он почти кричал.
Всё его существо кричало. Орало ему как он его ненавидит.
А он не верил. Потому что губы его говорили что-то совсем иное.
И от этого становилось ещё больнее.
Ещё.
И ещё.
И вдруг…
Стук – где-то с задворок захмелевшего сознания.
Джонс застыл в его руках. Они замерли, опаляя друг друга жгучим дыханием. Время будто замерло вместе с ними. Разорвали поцелуй с влажным, тягучим звуком. Уставились друг на друга. Два оглушённых человека, потерявших здравый смысл с вылетающими навстречу друг другу сердцами.
Реальность опускалась на плечи вместе с окутывающим полумраком. Алекс облизал губы, чувствуя его вкус и… пустоту. Что-то в его взгляде укололо его. Заставило отвести глаза.
Пожалеть.
Остро. Сильно.
И вдруг так холодно.
Он осторожно, но ощутимо оттолкнул его от себя. Взгляд постепенно закрывался, холодея. Губы сжимались. Смит освободил руку от его волос. Они молчали. И нужно ли было что-то говорить?
Снова стук. А затем – скрип двери, голоса.
Алекс резко выдохнул, обходя Смита и сбегая вниз по ступенькам на подгибающихся ногах, оставляя его одного – дышать раскалённым воздухом. Тонуть в раскалённой крови.
И раскалённых мыслях.
Ему невероятно хотелось разрыдаться. И забыть его вкус, который намертво въелся в его язык.