Часть 51

На секунду у Смита перед глазами мелькнула виданная сегодня картинка с участием этого недоделка Миллера.

Об этом ты мечтаешь, Джонс? Вот уж вряд ли.

Моргнул, отгоняя наваждение.

Прищурился, всматриваясь в отброса. Что ещё за сучья смелость?

Хотя на последних словах его голос почти невесомо дрогнул.
Какого хера ты наводишь меня на эти мысли?

Привык, что твои грёбаные словечки сходят тебе с рук?

Взгляд против воли приковался к сошедшему уже почти синяку на его скуле. Смит не дал себе понять, что именно испытал в этот момент и отчего сердце неожиданно сжалось — просто лениво бросил, отводя глаза:

— Именно. Уверен. Я уже сказал, что к тебе и близко не подойду. Знаешь, поганые  отбросы не в моём вкусе. Тем более такие, как ты, — и брезгливо поморщился.

Алекс вздёрнул подбородок, недоумевая, почему его слова с такой силой ударили по его сознанию. Захотелось сжаться в ком и ударить в ответ — но он знал — что бы ни было сейчас им произнесено — ему всё равно. Не более, чем колебание воздуха.

— Такие, как я, значит?

Он кивнул, пытаясь расшифровать это выражение в его глазах.

Обида? Он задел его?

Отлично. Нужно додавить. Совсем немного. И со спокойной душой отправиться в постель.

— А чем ты можешь понравиться? Я не возбуждаюсь от таких, как ты. Просто смирись с тем, что твоё пожизненное сраное клеймо в этой отталкивающей манере: ходить, говорить, поступать, жить как херов отброс! Конечно, я не захочу, блин, зажать тебя. Не то чтобы что-то ещё. Я не в отчаянии, чтобы хвататься за любую запавшую и расставляющую на меня капканы шмару, мне до охуения хватает проблем и без тебя. Без твоих иллюзий. Иллюзий, Джонс. То, что ты себе придумал — грёбаная херня , чушь, и бред полный. И не смей воспринимать всерьез те… обжимки. Я… я ведь даже не возбуждался от этих... сложно назвать поцелуями. А ревность — это вообще из ряда вон… Поэтому был бы счастлив вернуться к обоюдному молчанию ещё на две недели. А лучше — до конца этого года, чтоб его...

Замолчал, тяжело дыша. Точнее, заткнулся: Алекс вдруг двинулся к нему, быстро ступая по ковру.

Его слова. Их было много, и каждое, каждое — внутри его головы. Раскалённым прутом, который,всаживался в мозг. Боже, он за все года, что они учились вместе, не слышал от него такой продолжительной речи. И не слышал бы еще столько же.

Потому что это было… больно?

И в серых глазах огромными буквами было написано, что он врал, но это не спасало от чувства, будто его лёгкие вытащили из груди и бросили на пол, топча. А потом… решение пришло как-то само.

Не возбуждался. Не хочет. Не хочет именно его.

— Врешь, — шепнул он, делая шаг.

Внезапный, удививших их обоих. Затем — ещё один. К нему.

Дыша почти так же тяжело, как и он. Недоумевая, откуда в нём было столько  самолюбия, задетого, разорванного им практически в клочья, брошенного исходить кровью.

— Что… Джонс, — он предостерегающе покачал головой и не успел даже поймать себя на моменте, когда неосознанно попятился, замерев только ударившись спиной об открытую дверь в ванную.

Шаг. Шаг. Шаг.

Дюйм. Один грёбаный дюйм, и он начисто забыл, что говорил. Каждое слово. Их не было.

— Ты врешь.

— Отойди от меня, — прошипел, вжимаясь хребтом в срез двери.

Он чувствовал его запах. Смотрел в глаза и понимал, что исчезает в них. Таких живых, что, кажется, у них есть собственное пульсирующее сердце.

До офигения быстро исчезает, растворяется.

Нельзя, — и это было единственной здравой мыслью в гудящей голове. Нельзя было допускать, чтобы он оказался настолько близко. Это шло в такой резонанс всему, что он только что сказал и теперь… теперь дышал слишком тяжело, преодолевая желание кашлять и задыхаться, потому что слова, кажется, изранили всю его глотку.

— Ты врешь, Смит, — шёпот. Снова сорвался, сбитый сердцебиением.

Алекс ощущал, как от его голой груди, пропитанной запахом дождя и шоколада с примесью мыла, исходит жар. А тело — прекрасное, влекущее тело — только оболочка, которой до боли в кончиках пальцев хотелось коснуться.

— Джонс, — сглотнул, облизал губы. — Отойди.

Он вновь поднял на него взгляд — но не в глаза. Чуть ниже. Проследил за движением языка, отчего рот на мгновение будто онемел, а потом вдруг поднялся на цыпочки, и Дарен замер, потрясённо глядя на парня. Осмелится?

Нет. Он не сделает этого… Не сделает вот так. Одним движением.

Его губы, плотно сомкнутые, прижались к его щеке, почти касаясь уголка рта, и застыли.

Всё вокруг застыло.

Смит перестал дышать, глядя на него, не отрываясь, ощущая, как дрожащая рука касается его предплечья, посылая по коже неровный строй мурашек, вверх, к груди, заставляя в очередной раз тяжело вздохнуть. Тонкие пальцы сжались — и больше он не чувствовал ничего, потому что его рот приоткрылся, и осторожное прикосновение влажного языка к коже напрочь уничтожило все оставшиеся мысли — разорвало их на части и развеяло прахом.

Капкан. Щелчок.

Резкий поворот головы — и он впился в его губы.

Почти рыча, почти лихорадочно, почти так, как он себе представлял, и так, как вспоминал снова-и-снова-каждую-ночь. Он ворвался в рот Джонса, не сдерживаясь. Окунаясь. С головой-по самую шею-по самое не хочу-по. Его глухой стон вломился в сознание. Он приподнялся ещё выше, подаваясь к нему, и Дарен обхватил лицо.

Алекс  дрожал.

Умирал, или уже умер.

Только что — окончательно и бесповоротно, и продолжал, так сильно, ярко, безумно умирать. Его пальцы впились в нежную кожу лица и место удара вспыхнуло болью, но это было неважно до такой степени, которую он даже вообразить себе не мог. Этого просто не было. Был лишь его язык у него во рту.
Боже, он так хотел его, так давно хотел. Слышать, чувствовать, прижимать к себе, он понял, вспомнил, почему так тосковал по его этим-просто-убийственным губам. По ним нельзя было не тосковать, изнывая каждую ночь, каждую свободную минуту.

Они въедались в рот, будто желая выпить из него все соки, всю жизнь, забрать себе душу, как трофей, как чёртову медальку на грудь, но ему было всё равно, потому что сейчас, прямо сейчас это был он. С ним. Пусть забирает всё — до самой капли, оставив лишь воспоминания об этом.

Его руки выпускают его лицо, скользят вниз, не разрывая контакта с кожей. Боясь, что он может исчезнуть, если отпустить хоть на одно мгновение. От этого скольжения он выгибается, пытаясь тереться шеей о его дразнящие ладони. Ощущать. Плотнее, больше, но они уже немного ниже. А затем — жёсткие пальцы, горячие и сжимающиеся на его плечах. Господи. Снова этот чёртов блок!

Нет! Нет, Смит! Не так!

И он шепчет это вслух:

- Не так...

Он ловит ртом воздух в паре сантиметрах от его губ. Смотрит в упор, то ли не понимая, чего он хочет, то ли упрашивая не просить этого. Но - что бы это ни было в его глазах - он позволяет ему поднять руки и осторожно обхватить его напряжённые запястья. Медленно провести по предплечьям вверх, к локтям. Очерчивая пальцами венки, выступающие у него под кожей.

А затем потянуть на себя, вынудив руки Дарена соскользнуть вниз, к его талии. Туда, где уже слегка задралась футболка, позволив подушечкам пальцев обжечь хозяина .

Кожа к коже, почти распадаясь на молекулы, атомы, отдельные части звенящей эмоции, настолько сильной, что тишина комнаты превращалась в натужное гудение, нарушаемое лишь дыханием и звуками — такими влажными, соблазнительными, когда он снова тянется к нему и целует приоткрытые губы.

А стоит прижаться еще ближе, чувствуя его пылающую кожу своей , как низкий и хриплый стон отдаётся на языке, и он выстанывает что-то, когда чувствует: зубы Дарена прихватывают его нижнюю губу, оттягивая, обхватывая, всасывая. Господи, он сейчас действительно его убьет. Пусть. Пусть…

Дико.

Это было дико и разрывало на грёбаные куски. Он знал — он был уверен, что никогда и никого ещё не целовал так, как Алекса сейчас.

Будто он растерзав все его воздвигнутые преграды, вспарывая и выпуская наружу голое желание. Пульсирующее, давящее, душащее.

Так, что в глазах рвались фейерверки — один за одним. Так, что не хватало дыхания даже для того, чтобы сказать... Приказать. Умолять его остановиться.

— Что ты делаешь… — его шёпот. Глухой и низкий. Чужой. Посылающий бешеную дрожь по спине и животу, вниз.

Ещё один быстрый, влажный поцелуй, и он тянется за исчезнувшими губами, когда Дарен отстраняется, придерживая Алекса за подбородок, останавливая. Исступлённый взгляд ледяных глаз скользит по его пылающему лицу, и контраст этот заставляет на несколько мгновений прикрыть веки. Мягкое движение — такое осторожное, что сдавливает гортань — вверх по линии челюсти. Подушечки пальцев снова на кровоподтёке, но на этот раз — невесомо, едва ощутимо, проводя вверх и вниз, а пристальный взгляд неотрывно следит за прикосновением. Смит тяжело дышит приоткрытым ртом, и он жадно ловит это дыхание, едва удерживаясь, чтобы не накрыть его своими искусанными и горящими губами.

Откуда-то издали, будто эхом. Непотребным, лишним. Это ведь Смит. Он виноват во всех твоих бедах. ЧТО ты делаешь?!..

Ничего.

Ничего не делаю.

Просто поцелуй меня ещё раз.

Несколько секунд он терпит, моля его взглядом. Его палец будто нечаянно соскальзывает в выемку под ухом, и это почти переворачивает, почти опрокидывает на спину, будто бы с силой удара разносясь вспыхивающими импульсами по телу. Будто порвалась крошечная струна, натянутая до ультразвукового писка.

— Дарен… — шёпот.