Часть 99

Курт мог представить, как откидывается назад, прикрывает глаза и лениво дирижируя, закрывая глаза и наслаждаясь лёгкой улыбкой, блуждающей по губам.

Музыка…

Да, в детстве он всегда хотел стать музыкантом. Или врачом. И обязательно должен был быть оркестр, возносящий душу под своды потолка, пока сам Курт лечил бы какого-нибудь незадачливого  от очередного недуга.

Он не сдержался.

Прикрыл глаза, откидывая голову на высокую спинку стула.

Да-а… музыка.

Он почти слышал её в голове. Он так любил вечера — мог посвятить немного времени себе. Чертить на бумаге эти полосы, радуясь каждый раз, когда одна пересекает вторую. С каждым образовавшимся пересечением он представлял, как под прекрасную мелодию арфы кружит по комнате, улыбаясь своим мыслям.

Но нет. Он не будет вставать сейчас.

Хотя мысли уносили его всё дальше, дальше.
Закручиваясь.

Но в следующее мгновение он нахмурился. Иногда Курт ненавидел своего отца за это резкое и невзрачное “Курт”, которым был вознаграждён с рождения. Иногда он так сильно ненавидел, будто был для этого рождён.

Но как же так — как можно ненавидеть людей и одновременно испытывать желание лечить их?

Нет. Врачом он хотел стать до того, как в его голове начало просыпаться… это.

То, что отец называет “этим”, кажется, имело название. И название даже когда-то было известно Курту. Оно было слишком сложным. Слишком лишним, чтобы запоминать.

Потому — “это”. Просто и всеобъемлюще.

Уже привычно, за последние пару лет. Вполне приживчато. Как сожитель. Подкожный, мозговой.

Не люблю грубые имена.

Каждая мысль, плывущая по узким мозговым поворотам и извилинам. Каждая мысль пачкала его голову. Особенно по вечерам, когда музыка становилась громче.

Рука раздражённо отбросила ручку. Он не обратил внимания — слегка сдавил пальцами ноющие виски.

“Это” всегда приходило с болью. Не сильной, но сверлящей болью. И в такие моменты ему было особенно тяжело цепляться за себя-прежнего. Себя-настоящего. В такие моменты с настоящим не хотелось иметь ничего общего. Поэтому Курт снова позволял мыслям унести его из гостиной .

В библиотеку. На два часа раньше.

Где был этот староста. Эти его глаза. И эта его улыбка.

— Ты неправильно решил, у тебя тут ошибка, реши по другому.

— Так?

— Да, молодец. А теперь - давай повторим формулы

— Ой, я их уже зыбыл.

Он смеётся. У него напряжённая улыбка.

— Ничего. Ты выучишь.

— Скажи, знаешь ли ты ещё одного такого человека, который бился бы над одной и той же темой целый месяц?

Его голос искренне расстроен.

Он собой недоволен. Действительно недоволен.

Потому что “это” прогрессирует — и тяжело осознавать, что ты отключаешься. С трудом получаются запомнить. Когда-то он быстро всё запоминал.

Когда-то. Когда он не делил ни с чем свою голову.

Но он успокаивает его. Как маленького ребёнка. Это немного раздражает, но он действительно успокаивается. Староста  ему нравится. Он кажется очень… ответственным.

— Ты уже когда-то говорил о своём товарище, который часто путает формулы. Лим, кажется?

— Да, он.

— Он немного нелепый, знаешь.

— Знаю… — протягивает он и снова смеётся. На этот раз более искренне и тепло.

Но всё равно напряжённо. Это не остаётся без внимания.

В чём дело? Почему он закрывается?

Потому что ты не такой. И он знает об этом. Не так ли?

Нет. Нет-нет, откуда ему знать. Откуда ему знать… Это останется секретом. Это останется настоящей тайной до того момента, пока не исчезнет. Не уйдёт окончательно, оставит его голову. Оставит одного.

И тогда он помыслить не сможет о том, чтобы заниматься музыкой. Он никогда больше не захочет заниматься музыкой.

Это тело возненавидит любые звуки, которые могут издавать инструменты.

Курт затыкает себе уши ладонями, плотно закрывая глаза.

Тишина. Такая чудесная. Потому что он всё ещё в воспоминаниях, он всё ещё в библиотеке. И там тихо. Разговаривать можно только шёпотом.

Он покачивается на стуле из стороны в сторону, прикрыв глаза. Не желая возвращаться, но воспоминания тают. Проходят сквозь, пачкаясь грязью. Он ненавидел это. О чём бы он ни думал, всё тут же пачкалось об эту гадость в его голове.

Бессмысленно.

Уже бессмысленно цепляться за библиотечный шёпот. Потому что Курт в гостиной. Сидит за столом и отрешённо наблюдает.

И снова.

Мелодия в голове. Выученная мелодия. Хочется покачиваться ей в такт. Но он только протягивает руку за ручкой.  Полоска, полоска. Перечеркивая буквы. Перечеркивая слова.

— Ничего себе!

Кажется, получилось вспомнить все формулы.

И какое-то мгновение это настоящий, взрывной восторг. Подпрыгнувшее сердце.

А Джонс не видит.

У Джонса стеклянный взгляд.

Он иногда вот так задумывается посреди разговора, явно размышляя о ком-то другом. О чём-то отвлечённом. Но только на пару секунд. В следующий момент он вскидывается.

— Молодец! Вот видишь! Видишь! Я же сказал, что всё у тебя получится.

Он радуется, как ненормальный.

Как будто специально. Искренне так не радуются, наверное. Но ему снова становится легче. Появляется надежда, что “это” всё ещё не целиком там. Только какой-то своей частью.

И он улыбается.

— У меня хороший учитель.

И он тоже улыбается.

А он зачем-то вспоминает бал Хеллоуина. И его тело в том костюме.

У старосты  красивое тело. Кто бы мог подумать, что оно будет смотреться именно так в этом наряде. Да, он не прогадал с подарком. Это было очень эффектно.

Самый эффектный парень в школе вошёл в зал с ним под руку.

Улыбка растягивает губы, и Курт довольно жмурится, перехватывая ручку поудобнее.

Он необычный. Он — то, что нужно.

Наверное, действительно то, что сможет помочь. Отец будет доволен. И, возможно, прекратит наконец-то ходить с этим несчастным выражением лица. Это раздражало. Каждый раз так раздражало.

Рука аккуратно движется. В углу, оставшимся чистым от чернил, появляется  имя: "Алекс Джонс".

Курт смотрит на витые буквы и хвалит себя.

Какой красивый почерк. Как красиво это имя смотрится на бумаге.

Да, определённо это нужное имя. И тихое подвывание “этого” отдаётся в голове. Как подтверждение. Попытка остановить.

Но почти сразу же вой перекрывает музыка. А имя — полосы.

Курт прикусывает губу, хмурит лоб.

И вдруг. Ощущает, как боль постепенно отступает. И в сознании становится чисто.

Он моргает.

Осмысленный взгляд задерживается на подсвечнике. Опускается на лист. Глаза расширяются, выцепляя из хаотичной неразберихи несколько имён.

Приглушённый стиснутыми зубами всхлип выдирается из горла.

— Ч-чёрт… — руки откидывают ручку, будто она занялась пламенем.

Зарываются в волосы.

Глаза, обожжённые, распухшие и полные слёз, зажмуриваются.

— Чёрт, нет… Прекрати…

Несколько секунд проходят в тишине. Блаженной тишине, нарушаемой рваным дыханием и короткими всхлипами, которые так тяжело остановить.

И целой пучиной немой пустоты, которая накрывала всегда в эти моменты.

Господи.

Тишина приходит со свободой. Курт  никогда не был свободным.

Тишина — ценнейшее в мире благо.

Но такое короткое. Потому что на задворках сознания снова возникает этот гул. Напряжённый, нарастающий.

Пальцы сильнее впиваются в кожу головы, но это не помогает. И пока всё не началось снова, Курт роняет ладони на стол, комкает бумагу и швыряет комья бумаги в огонь камина, расположившегося у ближайшей стены.

— Гори. Гори, твою мать! Гори… — рычит он, сдавленно, чтобы разошедшиеся по спальням ученики не слышали ни слова.

А музыка становится всё громче. И грязная пелена снова падает на глаза.

Отрешённый взгляд наблюдает за тем, как медленно сгорает в камине бумага, опадая пеплом на поленья.

“Это” ликует.

У “этого” есть название. Жаль, оно слишком сложное, чтобы запомнить его.