ГЛАВА 41. Мягкая кровать

Марк

Мы вышли из ванной, когда вода уже остыла, когда по коже побежал озноб.
Я первым вылез, взял полотенце. Хотел подойти, обнять его, вытереть...
Но Тьютор покачал головой:

— Я сам. Жди меня в спальне.

Я не стал спорить. Не сейчас.
Вытерся, оставил для него полотенце, и пошёл в спальню.

Было около шести — ещё рано ложиться, но я прилёг на кровать.
Я тоже был вымотан. Не так, как он, конечно. Но нервы, страх, бессонные ночи — всё это грызло меня изнутри всё это время. Как мелкие, настойчивые паразиты, что подтачивают дом в тишине — медленно, но неумолимо.

Он вышел позже.
Закутанный в толстый махровый халат, хотя дома было тепло.
Я знал — он кутался не от холода. От стыда. От себя.
Я лежал на подушке, не прикрытый, всё ещё чуть влажный, голый. Даже не шевельнулся.

Тьютор подошёл к кровати. Сел.
Провёл ладонью по простыне — медленно, будто не веря в её мягкость.
Сидел. Смотрел.
Не на меня — на ткань. На матрас.

— Я боюсь лечь, — тихо сказал он. — Моё тело... отвыкло от такого.

Он слегка подался вперёд.
Я медленно приподнялся, и аккуратно подхватил его.
Осторожно уложил на подушку. Не раздевая. В том же белом халате.
Просто — уложил. Как ребёнка, как раненого. Как любимого. Моего измученного родного человека.

Его губы дрогнули. Глаза заблестели. Он поднял руки... и спрятал за ними лицо.

Плакал. Тихо. Почти неслышно.

— Что-то в глаз попало, — произнёс, всхлипывая.

— Да, мошки, — мягко подыграл я. — Мошки летают.

Он слабо засмеялся, убрал руки. Глаза были полны слёз.

— Чистая кровать... — прошептал. — Я мечтал просто... просто о кровати. Просто о матрасе. А тут...

Он не договорил. Заплакал снова. Уже не прячась.

Я сдерживался. До последнего.
Но перед глазами встал он — лежащий на твердом бетонном полу. В жаре. В грязи.
Среди других, таких же заключенных.
И я тоже заплакал.

— Это всё мошки, — пробормотал он сквозь всхлипы, и даже попытался улыбнуться.

— Много развелось, — кивнул я, сжав его крепче. Слёзы текли, но я не отворачивался.

Я обнял его. Лёг рядом.
Он тут же устроился на моей груди — так естественно, так просто. Будто и не было всех этих месяцев. Будто не было разлуки, боли, страха.

— Так мягко... так уютно с тобой, — пробормотал он, уже ускользая в полусон. — Как будто так было всегда. Хотя... из целого года, что мы вместе, Марк... рядом мы были всего десять дней.

Я поцеловал его в висок. Робко, почти на цыпочках, боясь разбудить, потревожить. Или наоброт хотел. Разбудить от боли, от темноты.

— Зато теперь этих дней будет много, — прошептал я.

Он улыбнулся.
Мы замолчали.
Тишина легла на нас, как одеяло. Теплое, мягкое, уютное и простое.
Он больше не плакал. Лежал. Смотрел в потолок. Дышал ровно, спокойно.

— Давай поспим, конфетка, — предложил я. Ванна, стресс, тепло его тела — всё это убаюкивало. — Как раньше. А потом пойдём ужинать.

— Только чуть-чуть, — зевнул он. — Я очень соскучился по мясу.

— Сильнее чем по мне? — пошутил я.

Он задумался. Я перевернулся на спину, утягивая его с собой. Он оказался сверху.

— Вот даже не знаю, что ответить... — пробормотал, мурлыкая.

Я провёл рукой по его позвоночнику, скользнул ниже, к ягодицам, погладил. Он чуть напрягся, я тут же убрал руку, чтобы он не подумал, что я тороплюсь.

Будет время. Всё будет. Но не сейчас.

— Ответ неверный, — парировал я, — но так и быть. Я не обижусь. Мясо — это хорошо.

Он рассмеялся, снова положил голову мне на грудь.
Я потянулся за одеялом, укрыл нас. Он по-прежнему был в халате, запахнутом до шеи.

Он стесняется? Своего тела? Себя?
Тот, кто всегда был уверен в себе. Красивый, вызывающий восхищение.
Теперь — прячется. Закрывается. Боится.
Для меня он всё такой же. Желанный. Но я знал: если скажу — он подумает, что это жалость.

Поэтому просто крепче его обнял. Осторожно уложил рядом, хотел лечь на бок , прижав к себе. Но он снова забрался на меня, перевернув на спину.

— Удобно тебе или нет, — хмыкнул Тьютор, уже обвивая меня, как удав. — Но я сплю вот так. На тебе. Точка.

Я рассмеялся, довольный. Поцеловал его в лоб. И, к своему удивлению, заснул. Быстро.
Не как в эти бесконечные, выматывающие месяца.
Наверное, моё тело просто всё это время ждало его.
Только его — чтобы, наконец, уснуть.

***

Тьютор

Я боялся.
Боялся, что он снова исчезнет.
Что если отпущу — окажется, что я вернулся в камеру, а он растворился в темноте.
Боялся, что, увидев меня голым, он вздрогнет от отвращения.

Боялся, что даже его любовь не выдержит вида меня.

И я боялся своей любви.
Она разрывала меня изнутри. Без пощады.

Когда я попросил его выйти из ванной.
Это был страх. Глухой, липкий, давящий.

Мне было стыдно.
Противно.
Мерзко смотреть на себя.
Я не хотел, чтобы он это видел.
Чтобы видел меня — таким.

Но когда за ним закрылась дверь...
Как же было тяжело.
Будто вместе с ним из комнаты ушёл воздух. Жизнь.
Он был не просто «любовь» — он был тем, чего мне не хватало больше всего.
Не чистоты.
Не нормальной еды.
Его.

Я стиснул зубы.
Он ушёл.
А я остался.

Выдохнул.
Сжал кулаки.
Разделся.

И заставил себя смотреть в зеркало.

И меня чуть не вывернуло наизнанку.

Язвы. Раны. Шрамы.
Кожа серо-жёлтая, как у покойника. Я даже не сразу понял — это моё тело.

Я включил душ.
И вместе с водой потекли слёзы.
Слёзы счастья.
Такое простое — чистота.

Я мылся и плакал.

Долго.

До боли.
До жжения в каждой царапине. Но не останавливался. Эта боль очищала. Смывала остатки ада. Возращала меня.

Я мылся дважды.
Трижды.
А всё равно вонял.
Всё равно из некоторых ран сочился гной.

Побрился.
Бороду, череп.
Так лучше — чем эти клочья волос, мерзких, как грязь.

Почистил зубы.
Дважды.
До крови из дёсен.
Налёт не ушёл, но хотя бы вкус — не гнили, а пасты.

И только тогда я позволил себе лечь в ванну.
Налил воды.
Добавил пену.
Чтобы он не видел меня. Чтобы в ней спрятать то, что от меня осталось.

Как только он вернулся, я притянул его к себе.
Он был голый, стоял прямо перед моими губами.
Но я не думал о сексе.
И это... пугало.

Я всегда хотел его. Всегда. В себе — во рту, в теле, между ног.
Это же Марк. Мой наркотик.
Но сейчас...
Мысль о том, что он увидит меня голым, была сильнее желания. Оно укололо, привычно, рефлекторно — и тут же затихло.

Нет.
Не сейчас.
Секс будет потом. Когда я снова стану похож на человека.

Но даже так... даже так — я не мог его отпустить.

Мы лежали в ванне. Болтали. Потом пошли в спальню.

Как только я увидел кровать... Эту мягкость простыней. Её ослепляющую белизну. Чистоту. Подушки. Матрас.

Я снова заплакал.

Я весь, кажется, был соткан из слёз.
Из мокроты, дрожи, и чего-то невыносимо хрупкого.
Одна сплошная расползающаяся рана.

Наверное, когда вечером буду есть мясо — тоже буду плакать.

Я лёг на него.
Физически ощущая счастье.
Тело в теле. Объятия. Его дыхание.

Он был со мной.
Он дышал.
Всё остальное неважно. Никакое «потом» и никакое «до».
Только — это.

Просто спать на нём.

Он уже заснул. А я приподнялся, наблюдая. Я тоже устал, глаза слипались... но я хотел сделать это, пока он не видит.

Я наклонился, и поцеловал.
Медленно, ласково, осторожно. В губы.

— Я люблю тебя, Марк, — прошептал я. — Спасибо, что дождался.

Хотел уже лечь обратно, когда он резко открыл глаза, притянул меня за затылок.
Наши губы были почти встык — миллиметры. Он посмотрел на меня. Внимательно. До самого сердца.

— Спасибо, что выдержал всё это. Боролся, и вышел. Я люблю тебя, Тьютор.

И не спрашивая разрешения — поцеловал.
Сначала — осторожно, как и я.
А потом, увидев, что я не сопротивляюсь — смелее. Глубже. Настояще.
Как раньше.

Его ладонь скользнула по моему черепу, пальцы мягко прошлись по коже.
Он открыл рот, коснулся моих губ языком.
Я ответил. Инстинктивно.
Втягивал его язык в себя, ловил, посасывал. Жадно глотал то, без чего не мог дышать. Без него.

Я застонал, едва слышно, прямо в его рот.
Дыхание стало тяжелее, грудь — горячее.
Тело оживало, отзывалось на прикосновение. На тепло. На память.

Если я снова чувствую — значит, жив? Значит, не умер там, в камере? Да?

Я ощущал, как и его тело просыпается. Медленно. Тихо. Осторожно — но уверенно.

Но когда его руки спустились ниже — к моим ягодицам — я отстранился. Испугался.

— Давай спать, — сказал я. Мягко. Без напряжения.

Не сейчас. Я не был готов.

Он слегка нахмурился, но не стал спорить. Только кивнул. С явной неохотой опустил голову на подушку, и прошептал:

— Хорошо, детка. Давай спать.

Да... спать.
Я положил голову ему на грудь.
Обнял за талию.
Ноги — по обе стороны от его бёдер.

Зевнул. Закрыл глаза.

И — наконец — поверил, ощутил:  я дома.

Я с ним.
Я в безопасности.

И впервые за пол года по-настоящему заснул.