Глава 17. Номер один
Марк
— Простите, кхун, но кхуна Тьютора сейчас нет дома... Не могли бы вы зайти позже? — Голос молодой горничной дрожал. Она нервно теребила пальцы, а взгляд метался, как у загнанной мыши.
— Я не могу прийти в дом своего сына? — Мужчина говорил с подчеркнутой обидой, почти театрально. — Вы меня выгоняете?
Я застыл у перил, вглядываясь в фигуру внизу.
Возраст определить было трудно — он мог быть и чуть за сорок, и далеко за шестьдесят. Худой до болезненности, с впалыми щеками и скулами, острыми, как лезвия. Кожа — землистая, почти серая. Под глазами — тяжёлые, тусклые мешки, как будто он не просто давно не спал... а давно не просыпался.
Руки у него были тонкие, с узловатыми пальцами и выступающими костяшками. Но больше всего бросались в глаза глаза: блуждающие, с маслянистым блеском, тянущиеся за жалостью, вниманием, хоть за чем-то. Глаза, которые привыкли умолять, обещать, обманывать — и снова умолять.
Я сразу вспомнил ту самую статью: «Отец спился после того, как его сын лишил его поста генерального директора в семейном бизнесе».
Правда это? Или только часть — удобно приукрашенная для заголовка?
Он шумел. Громко, раздражённо, с надрывом.
Горничная пыталась его остановить — вежливо, но твёрдо, почти умоляя. Видно было, что это не первый визит. И не первый скандал.
Я, конечно, был здесь на птичьих правах. Никто.
Но всё же, формально, по иерархии — выше, чем прислуга. Поэтому, когда я начал спускаться по лестнице, девушка тут же заметила меня и, почти с отчаянием в голосе, обратилась:
— Кхун, скажите ему, что кхуна Тьютора нет...
— Его действительно нет, — подтвердил я, подходя ближе.
Я остановился, сложил ладони у груди и вежливо поклонился:
— Добрый день.
Мужчина улыбнулся. Тонко. Натянуто. В этой улыбке не было радости — только ожидание: что я ему дам? Внимание? Деньги? Путь внутрь?
— Добрый, — протянул он. — Кхун Чанапат, — назвал своё имя первым.
— Кхун Чаай, — кивнул я, — рад знакомству.
Это была формальность. Вежливость — и не больше. Мне он сразу не понравился. И не из-за того, как выглядел. А из-за взгляда. Этот взгляд скользил, льстил, цеплялся — будто искал в тебе слабое место.
Я был в домашних штанах, выглядел моложе, явно ниже по статусу. Но он смотрел на меня, как на банкомат.
Мне стало не по себе. Я уже пожалел, что подошёл, но вежливость требовала хотя бы внешнего приличия. Хоть капли.
— Тьютор вернётся позже. Ему что-то передать? — нашёлся я наконец.
— Я очень соскучился по сыну. Не видел его уже целый месяц. Как ни прихожу — его всё нет. А на звонки не отвечает... Чтобы снова с ним не разминуться — может, я просто подожду его тут?
Я нахмурился. Раз горничная пыталась его выставить — значит, Тьютор не хотел, видеть отеца. Причины я не знал, но уж точно не мне было их пересматривать.
— Вам придётся ждать долго. И потом он сразу уедет.
— Я никуда не тороплюсь. Это дом моего сына. Вот мой — всегда открыт для него. Его детская всё такая же.
— Да, но... — начал я. Он был старше, и выгнать я его не мог. И он этим прекрасно воспользовался — прошёл мимо, в гостиную, примыкающую к прихожей.
Я последовал за ним. Ругался про себя — на воспитание, на обстоятельства, на то, что вовремя не отрезал.
Мы сели. Он — на диван, я — в кресло. Молчали. Он постукивал ногой по ковру, я лихорадочно искал нейтральную тему для разговора.
— Может, чего выпьем? — первым нарушил тишину он.
— Чай, кофе? — предложил я.
Он заулыбался. Зубы — жёлтые, неровные, какие-то покорёженные. Как и он сам. И в кого только Тьютор пошёл такой красивый — явно не в этого.
— Может, что-то покрепче? — усмехнулся он.
Я нахмурился и встал.
— Я не знаю, где тут алкоголь, — ответил я и позвал служанку. — Кофе, пожалуйста.
— Мне виски, — встрял мужчина.
Она кивнула.
Блин. Всё выходило из-под контроля. У отца Тьютора явно были проблемы с алкоголем — не стоило бы давать ему пить. Но уже поздно. Мне принесли кофе, ему — стакан виски. Поставили на низкий столик.
— Ну что, приятно познакомиться, кхун... — он улыбнулся ещё шире и сделал глоток.
Я отпил из своей чашки.
— Кхун Чаай, — подсказал я.
Мы снова замолчали. Он пил крупными глотками. С каждой новой порцией становился всё более вальяжным, расслабленным, улыбчивым. А глаза блестели — как свет в стакане, из которого он пил.
— Ты его новый парень, нонг? Или он просто приютил тебя — по доброте душевной? — вдруг спросил он, развалившись в кресле. Стакан был уже почти пуст.
— Я его друг, — аккуратно ответил я. Его слова меня не задели. Я и сам толком не знал, кто я.
— Ага. Друг, который живёт у него.
— Произошёл несчастный случай, и Тьютор помог мне. Вот я пока восстанавливаюсь — и живу у него.
Он вдруг расхохотался. Ехидно, сухо, хлопая ладонью по подлокотнику дивана — будто я только что рассказал ему анекдот.
Смех был неприятный. Резкий. Тот самый, от которого внутри всё сжимается.
Он был...
Мне даже трудно было подобрать слово. Всё-таки — это отец Тьютора. Но он вызывал почти физическое отвращение. Казалось, от его кожи пахло фальшью, гнилью, разложением.
Так думать нельзя. Неправильно.
Но я смотрел на него — и видел только одно: человека, опустившегося на дно.
И, похоже, решившего там остаться.
— Тьютор помог, — прохрипел он, и засмеялся ещё сильнее. — Он умеет помогать. Ты знаешь, скольким он помогал? За просто так. За «спасибо»...
Он опять засмеялся. Громко. Пусто. И мне стало по-настоящему неловко. Я отпил кофе, глянул на часы — пытаясь найти вежливую, или не очень причину его выгнать.
— Вы действительно хотите его ждать? Он может вернуться поздно.
— А ты что, выгоняешь меня? Друга моего сына? Мы можем и поболтать... — Он повернулся, поднял пустой стакан. Откуда-то тут же появилась горничная.
— Ещё.
Она взяла бокал — и я еле заметно покачал головой. Нет. Он и так уже несёт чепуху, не хватало ещё, чтобы он напился. Она чуть сжалась, но кивнула.
— Как давно вы... дружите? — протянул он последнее слово, постукивая пальцами по подлокотнику.
— Не так давно, — ответил я уклончиво.
— Тогда ты его ещё плохо знаешь. А он тебя, я смотрю, уже приучил. У него талант кукловода.
— Я не очень понимаю, о чём вы. Наши отношения с Тьютором строятся на взаимном согласии.
— Ага. Это ты так думаешь. Он позволяет тебе так думать. Поверь, ты даже не представляешь, насколько всё, что с тобой происходит, уже давно спланировано. — Он цокнул языком, дернул плечом, крутанул головой — и вдруг резко рявкнул: — Где мой стакан?!
Я вздрогнул. Голос был резкий, как выстрел.
— Что так долго?!
— Я думаю, вам лучше вернуться в другой день, — я встал, стараясь сохранить вежливый тон, но уже скрестил руки на груди. Он не шелохнулся. Только продолжал сидеть, криво улыбаясь, глядя на меня снизу вверх.
— А я думаю, не стоит упускать возможность познакомиться с вами поближе. А там, глядишь, и мой дорогой сын подойдёт.
Он заржал. Я тяжело выдохнул. Я не мог его просто выкинуть за шкирку. Хотя очень хотелось.
— Знаете, какой у меня любящий сын? — он хохотнул, но в смехе не было ни капли тепла. — Компанию забрал. Оставил на улице, как пса. А теперь даже не хочет помочь, когда отцу по-настоящему плохо. Когда нужна помощь...
— Что ты тут делаешь?
Мы оба обернулись.
В дверном проёме стоял Тьютор.
Холодный.
Лицо — как из камня. Голос — будто лёд.
Я ещё никогда не видел его таким. Не просто злым — чужим. В его взгляде не было ни капли сомнений, ни намёка на сочувствие. Он будто стал выше, твёрже, чем был ещё этим утром. Он просто стоял в дверях — и было достаточно, чтобы воздух в комнате упал на пару градусов.
И ярость, что была в нём, была направлена на отца. Только на него. Только туда.
А тот... испугался.
Я это сразу увидел. Мелькнуло в глазах. Как будто в один момент вся его показная бравада, вся развязность и пьяная самоуверенность — испарились. Он побледнел, осел плечами, сглотнул. Но тут же попытался натянуть маску.
Он поднялся с дивана, спешно приглаживая рукой мятую рубашку. Улыбнулся. Натянуто. Липко. Пошёл навстречу сыну — будто не злился на него минуту назад, будто не выливал помои на мои уши.
— Пришёл повидаться с тобой, — голос стал мягким, даже податливым. — Соскучился... Мы ведь не виделись уже целый месяц. Разве ты не скучал, сын?
— Нет. И денег я тебе не дам, — отрезал Тьютор. — Не трать ни своё, ни моё время.
Но он будто не услышал. Или сделал вид, что не услышал. Как будто знал, что жёсткость — это не ответ, а приглашение умолять дальше. У него это получалось... мерзко. Почти жалобно.
Он поднял руки, хотел приблизиться, но тут прижал к груди — в жесте какого переигранного смирения.
— Я останусь на улице, — сказал он, глядя в глаза сыну. — У меня даже за электричество нечем платить. За воду... Тебе не жалко отца? Я тебя растил, воспитывал, кормил, вы...
— На улице? — Тьютор резко перебил его, голос зазвенел от холода. — Ты живёшь в огромном особняке за городом. Его цена — полмиллиона. Продай. И будут тебе деньги.
Молчание.
Отец моргнул, потом отвёл взгляд. Проверял — пройдёт ли ложь.
Не прошла.
Но он не сдавался так просто.
Мягкая, услужливая улыбка снова растянулась по его лицу. Он чуть склонил голову, сделал шаг ближе и даже попытался дотронуться до Тьютора — может, за локоть, за плечо — как бы по-отечески. Но тот отпрянул сразу. Один короткий шаг назад — и стало ясно: даже прикосновения между ними быть не может.
— Это же наше семейное поместье, — заговорил мужчина тише, вложил в голос дрожь. — Твоей матери... Тебе не жалко её? Даже её память?..
Лицо Тьютора стало ещё мрачнее. Взгляд — почти чёрный. Он стоял прямо, но плечи были напряжены. Челюсть — сжата. Кулаки стиснуты так, что побелели костяшки.
— Не смей говорить о ней, — тихо, почти шепотом. Но в этом шепоте было больше ярости, чем в любом крике.
Я шагнул ближе. Он пылал. Я чувствовал, как от него будто исходит жар. И сквозь этот гнев — тонкий, обнажённый нерв. Боль. Настоящая.
Я видел это — и хотел просто обнять его, как-то успокоить.
Но он отступил. Сделал шаг в сторону — не грубо, не со злостью. Просто... не подпустил. Не сейчас.
— Не лезь, Марк. Ты не должен был тут сидеть с ним и пить кофе, — бросил Тьютор. Голос был всё таким же тихим, но в нём звенела ярость. Холодная, точная, как лезвие.
— Я... прости, — выдавил я.
— А что в этом такого? — спокойно встрял отец, будто ничего не произошло. — Он просто проявил уважение. Поговорил со стариком — разве это преступление?
Он говорил с таким тоном, будто Тьютор был идиотом. Или — как это часто бывает с пьяницами — сам уже не понимал, с кем говорит.
— Уходи. Сейчас же, — произнёс Тьютор, по-прежнему не повышая голос. Но в этих словах не было ни капли сомнений. Только приказы.
— Мой мальчик... — не отступал тот, голос у него дрогнул, стал тягучим, жалобным. Он шагнул ближе, заламывая пальцы. — Мне так тяжело... Я не могу продать поместье. Там же память. Там ты рос, там мы были счастливы... А ты хочешь его продать?
— Я ничего не хочу. Это твой дом, делай с ним что хочешь. Но не проси денег — ни на выпивку, ни на игру, — голос Тьютора стал резче, жёстче.
— Я прошу на еду. На электричество. На воду... — чуть не всхлипнул отец, разводя руками, будто на сцене.
Тьютор прикрыл глаза, сделал глубокий вдох.
— Продай дом, — выдохнул он. — Там нет ни одного счастливого воспоминания. Не неси чушь.
Он открыл глаза — взгляд был ледяной.
— А теперь покинь мой дом.
Отец всё ещё стоял. Как будто надеялся, что сейчас скажут «ладно, оставайся».
— Уходи, — повторил Тьютор, и на этот раз показал рукой на дверь. Жёстко. Без колебаний.
Маска жалости сползла. Словно её сдёрнули.
Мужчина взорвался. Закричал, сорвался на мат. Руки тряслись, слюна брызгала изо рта.
— Неблагодарный ублюдок! — орал он. — Подонок! Мразь! Я дал тебе всё!
А потом вдруг повернулся ко мне. И я замер.
— Он монстр. Чудовище, — прошипел он, указав пальцем. — Как в сказке про Красавицу и Чудовище. Только тот был страшный снаружи и добрый внутри, а у моего сына всё наоборот. Беги от него, мальчик. Пока не поздно. Пока ты ещё не потонул.
Я вздрогнул.
Чудовище? Сыну — такое?
Тьютор молчал. Не защищался. Не возражал. Только стоял — напряжённый, будто струна, сжатый, как пружина. Казалось, он горел изнутри. Медленно, холодно, и при этом страшно ярко.
Я шагнул вперёд. Встал рядом с Тьютором. Посмотрел его отцу прямо в глаза — мутные, цепкие, блуждающие.
— Я не знаю, о ком вы сейчас говорите, — сказал я тихо, но твёрдо. — Но точно не о Тьюторе. Он — самый красивый человек из всех, кого я знаю.
Он фыркнул, хотел что-то вставить, но я не дал.
— А насчёт чудовища внутри... — я пожал плечами. — Мы все иногда ими бываем.
Я выговорил каждое слово не для того, чтобы его заткнуть. А потому что это была правда.
Тьютор — не чудовище.
Он просто человек. Со своими недостатками и достоинствами.
И уж точно не этому пьянчуге судить, кем он является.
— Он тебя уже охмурил, — отмахнулся мужчина, попытавшись усмехнуться, но губы дрогнули. — Обворожил, да? Он может. Он умеет. Но ты беги от него, пока не поздно. Пока ещё умеешь разговаривать сам. Пока не поплыл.
— Вон! — вдруг заорал Тьютор. Голос его взорвался. Он шагнул вперёд — и в этот момент я вскинул руку, встал между ними, схватил Тьютора за локоть.
— Оставь. Он уже уходит, — сказал я спокойно.
Я не кричал. Но сделал шаг к его отцу — ближе, плотнее, навис над ним всей своей фигурой.
— Вас тут не рады видеть, — выговорил я, сдержанно, но в голосе глухо звучала сталь. — Я подумал, что надо проявить уважение. К отцу моего друга. К пожилому человеку. Но, оказывается, не все морщины несут с собой мудрость.
Он сжал кулаки. Вскинул глаза. Но не ответил. Только выругался себе под нос, хрипло, и отвернулся.
— То есть денег ты мне не дашь? — устало, почти спокойно бросил он, уже на ходу.
— Нет, — ответил Тьютор, будто плюнул. — И чтобы больше я тебя здесь не видел. Как ты вообще попал внутрь?
Тьютор обернулся, зыркнул в сторону — кого бы обвинить. Я вздохнул и шагнул ближе.
— Это я открыл, — соврал я не моргнув. — Не знал, что нельзя.
Его отец посмотрел на меня, оскалился. А потом... вдруг захохотал. Громко, натужно, со спазмом в горле.
— Поздно уже, — пробормотал он, откашлявшись. — Ты уже его ручной зайчик...
Он направился к выходу. Не оборачиваясь.
Но всё же бросил напоследок:
— Если уж не можешь бежать, то хотя бы не разучись говорить. Сам.
Я смотрел ему вслед. Пытался понять — откуда в человеке может быть столько грязи. Столько ненависти к собственному сыну. Столько презрения — и зависти.
Когда он вышел, я повернулся к Тьютору.
— Как ты?.. Он... он выпил. Поэтому, наверное...
Он стоял, будто в отключке. Глаза всё ещё горели. Я видел: внутри него полыхал пожар, который он сдерживал из последних сил.
Потом — два коротких моргания. Словно очнулся. Резкое движение — он схватил меня за шею, притянул и поцеловал. Глубоко. Яростно. Будто в этом поцелуе искал точку опоры.
Я ответил. Без слов. Без вопросов.
— Ты поверил ему? — спросил он, оторвавшись. Голос был тяжёлый. Как пуля.
— Нет, — сказал я. Просто. Искренне.
— А зря...
Я нахмурился. Он провёл рукой по моей щеке, по горлу, вдохнул воздух у виска. Легко. Почти болезненно.
— Почему зря? Это же пьяный бред.
— А если нет?
Я усмехнулся — спокойно, будто хотел его успокоить.
— Что со мной может случиться?
Он отвёл взгляд. Сжал кулаки. Боролся с чем-то — не снаружи, внутри. Я обнял его. Поцеловал в висок.
— Хочешь поговорить об этом?
Он странно посмотрел. Как будто не ожидал. Потом медленно покачал головой.
А в следующую секунду — его привычная улыбка. Чуть ироничная. Будто ничего не произошло.
— Ну что, поехали в аэропорт? Машина уже ждёт.
— Сейчас переоденусь — и пойдём.
Он кивнул. Мы молча пошли наверх.
Я смотрел ему в спину — прямую, будто вырезанную из камня.
И думал: за что он его так ненавидит? За алкоголь? Или... за что-то другое?
Наверное, я не узнаю. Никогда.
Когда мы вошли в комнату, он потянулся к чемодану. Но я опередил. Обнял. Без намёка на секс, без ожиданий. Просто — обнял.
— Ты не чудовище, Тьютор, — прошептал я, поглаживая его по волосам.
Он чуть сжался в моих руках. А потом — крепко обвил меня в ответ. Молча.
— Как я могу быть чудовищем с таким лицом? — попытался он пошутить, но голос подвёл.
— И с такими губами, — подхватил я его шутку, поцеловал.
Я не поверил его отцу. Он просто пьяный, сломанный, опустившийся человек.
А даже если и нет... Неделя закончится. Я уеду. И каким бы ни был Тьютор — это перестанет меня касаться.
***
Тьютор
Мы собрали чемодан. Я шутил, делал вид, что всё нормально.
Спустились. Сели в машину. Водитель повёз нас в аэропорт.
И тут меня накрыло.
Не хотелось ничего.
Ни играть. Ни притворяться. Ни даже быть собой — тем, кто просчитывает ходы, подбирает реакции, держит под контролем каждый шаг.
Я просто... выгорел. В ноль.
Марк взял мою ладонь, сжал. Спросил, как я.
Это были его руки — тёплые, надёжные. Марк.
Но мне показалось, что я всё ещё там. В той комнате. Смотрю на своего полу пьяного отца, чувствую липкость в голосе, мерзость во взгляде.
Я сжал зубы.
Зачем он его впустил?.. Воспитание? Привычка быть хорошим?
Я выдернул руку. Он ничего не сказал. Не настаивал. Не обиделся.
Просто... остался рядом.
Я отвернулся к окну. И мы поехали дальше.
Молча.
Отец.
Как же я его ненавидел.
Номер один.
Первая строка в моём личном списке злости.
Он всегда был там — на вершине.
Лидер. Без конкурентов. Без шанса на обгон.
Куда уж там кхуну Варсавату с его бегающими глазами и толстыми пальцами, вечно тянущимися погладить меня — ему до моего отца как пешке до ферзя.
Отец — это гниль, растекшаяся по всем швам моего детства.
И у этой гнили — фору 29 лет.
Но сегодня...
Сегодня он перешёл черту. Даже свою.
Опозорил меня. Унизил.
Прямо перед Марком.
Приполз — весь в жалости, фальшивый. С грязными словами и этим голосом...
Этот голос.
Скользкий. Занозистый. Как шепот, от которого хочется мыться.
И это мой отец.
Мама... может, всё-таки ты ему изменяла?
Пожалуйста, скажи, что да.
Мне бы отлегло.
Я бы с радостью вычеркнул его гены из своей крови.
Он назвал меня чудовищем. Монстром.
Марк не поверил. Сказал, что это бред. Что я — не чудовище.
Мне плевать.
Верит он — или нет.
Даже чудовищ можно любить.
Если они научились хорошо прятаться под кожей принца.
Я знаю. Я умею.
Я делал это.
Не раз.
Марк.
Думай о нём. Только о нём. Не о... нём.
Провал.
Надо трахнуться — это поможет.
Или хотя бы что-то в рот.
Я резко открыл сумку, стал рыться. Конфетка.
— Бля, где она?.. — буркнул я сквозь зубы. Пусто. Как назло.
— Ты что-то забыл? — спокойно спросил Марк.
Спокойно. Вот это и добило.
— Ага. Что-то пососать. Не твой же член — в машине неудобно, — отрезал я, не глядя.
Злость кипела. Руки дрожали.
Я продолжал копаться, срывая молнии, щёлкая замки.
Ничего. Ни одной чёртовой конфетки.
В ответ — только собственная нога, забивающая нервный ритм по полу.
Нащупал пачку сигарет. Засунул одну в рот.
Зажигалка дрожала в пальцах. Не зажигалась.
Марк молча, взяла у меня из рук, щёлкнул. Поднёс. Помог.
Я затянулся.
Обычно в машине не курю — остаётся запах, но сейчас плевать.
Конфеты нет. Сердце колотится.
Он ничего не спросил.
Просто положил ладонь мне на колено.
На ту ногу, которая колотилась в такт панике.
Сжал. Уверенно. Надёжно. Погладил.
Я посмотрел на него. Сигарета всё ещё в зубах.
Он тоже закурил. Мы молчали. Только дым между нами.
— Подсядешь, — хмыкнул я.
— На тебя? Или на сигареты? — он даже улыбнулся.
На сигареты, хотел сказать я.
Но это, наверное, был бы неправильный ответ.
Он наклонился — и выдохнул дым прямо мне в губы.
Я прикрыл глаза. Вдохнул его тепло. И тут же поцеловал.
— На твои губы, — прошептал он.
И я снова подарил их ему.
С привкусом никотина и собственного отчаяния.
Мне стало легче. Немного.
Я докурил, выкинул окурок. Откинулся на спинку кресла.
Взял его ладонь. Просто так. Без слов.
Смотрел в окно. На дома. Людей. Машины.
Только не на него.
Мы поедем в Токио. Всё будет идеально. Секс, еда, игра, город, огни.
Я всё просчитал. До мелочей.
Билеты в VIP-зону на «Формулу-1». Об этом он ещё не знает. Сюрприз. Пусть думает, что это только работа. Так легче.
Номер-люкс с панорамой на ночное Токио.
Рестораны. Постель. Тело.
Всё на своих местах. Каждый штрих. Каждая сцена. До последнего кадра.
Даже после. Когда неделя кончится.
Когда мы вернёмся. Когда он соберёт вещи.
Когда закроется за ним дверь.
Я всё рассчитал.
Кроме одного.
Одного вопроса, который каждый раз отодвигаю:
Когда я успокоюсь насчёт него?
И если не смогу... что тогда?