ГЛАВА 39. Стук молотка

25 декабря

Тьютор

Меня сегодня не мыли. Не дали чистую одежду.

Охранник бросил:
— Чего воду переводить и чистое бельё — на такую собаку.

Я ничего не ответил.
Пусто было. Совсем пусто.
Прошедшие дни я измучал себя до дна, до дрожи — прокручивая в голове каждое заседание, каждое слово защиты, обвинения, свидетелей.

Ничего не осталось.

Кроме грязи. И цепей.

Кандалы казались тяжелее обычного. Слишком узкие.
А их звон — сводил с ума.
Звяк. Звяк. Об пол.

— Удачи, принцесска. Сделай так, чтобы я тебя больше не видел, — сказал главный по камере, когда я, после завтрака, вышел в коридор.

— Я тоже не хочу видеть твою гниющую рожу, — ответил я, улыбаясь. С надеждой. С сердцем, бьющимся в горле. И со страхом. Сильнее, чем все страхи, что были до этого.

Он заржал, показывая гнилые чёрные зубы. Двух не хватало.
Мои тоже были уже серые, в налёте — но пока ещё целые. Пока ещё.

Конвойная машина довезла за 23 минуты и 12 секунд.
У меня не было часов — я просто считал. Всю дорогу.
Как сумасшедший.
Может, сбился. А может, и нет.
Счёт — единственное, что оставалось.

Привычные коридоры.
Кандалы царапают паркет.
Цок-цок. Царап-царап.
Снова этот звук. Дрожь по коже, как от пенопласта по стеклу.
Ненавижу. Боюсь.

Сегодня суд объявит приговор.
Адвокат сказал, что шансы есть. Большие.
Все непрямые улики — в мою пользу.
А прямые? Отпечатки. Оружие. Мёртвое тело.
Они никуда не делись.

Но я старался. Старался, чтобы они увидели другую сторону.
Нашу. Мою. Марка.
Мы говорили правду.
Мы подкрасили только мотивы. Только мысли.

И даже это...
Мы никогда не узнаем — выстрелил бы он, если бы я не убил его.

Я выдохнул.
Открылась дверь. Меня впустили в зал.

Я сразу увидел Марка.
Он сидел рядом с моей бабушкой.
Они познакомились? Подружились?

Я улыбнулся. Кивнул.  Они — в ответ.

Если... Если... Марк, если я не выйду — не оставляй её. Пожалуйста.
Я у неё единственный внук.

Эти мысли приходили.
Лезли, как черви. Как те же тараканы, что ползали у нас по полу.
Я не мог от них избавиться. Я просто дышал вместе с ними.

Я не мечтал.
Не мечтал о ванне.
Не мечтал поесть нормально.
Не мечтал, что всё станет, как прежде.

Мечты — для слабаков.
Для тех, кто верит в судьбу. В случай.
А я просто делал всё, чтобы выйти.
Марк делал всё.

Я знал, что он оплачивал мою сменную форму. Он и бабушка.
Сигареты, которые мне дали в один из дней — это тоже он.
Потом я их менял. На дополнительную порцию тухлого мяса. Или на работу полегче.

Это он — через своего друга, Крита — договорился, чтобы меня взял под защиту главарь.
Чтобы сокамерники перестали лапать по ночам.
Перестали лезть в штаны.

Он не смог утихомирить тюремщиков. Он не волшебник.

Он не смог сделать условия человеческими.
Никто бы не смог.

Но надежда... 
Мысли о нём... 
Они давали мне силу.

Силу вставать.
Силу не опуститься на колени за душ — хотя вначале я почти это сделал.
Силу — ненавидеть их всех.
И ждать.

Судьи зашли.
Все встали.
Молоток.
Все сели.

Я уже не стеснялся своих цепей.
Уже не прятал ноги.
Сегодня мне было плевать — на лысую голову, на язвы, на опустившийся вид.
Марк... он видел меня таким.

Сегодня не страшно.
Сегодня я смотрю ему в глаза. И ищу его.

Бабушка.
Кенмин рядом тоже.
И его брат. Брат... Юнхо.

Как только я узнал, что Марк жив, что он не подозреваемый — сразу переписал на него доверенность на фирму.
На кого ещё?
Чтобы не растащили её по кирпичикам — акционеры, стервятники в пиджаках.

Марк в бизнесе не разбирался, и потому попросил помощи у Кенмина.
У меня были помощники. Менеджеры. Люди.
Но нужен был кто-то, кто принимает решения.
Не просто делает, а — рулит. Подписывает документы. Держит систему на плаву.

Даже несмотря на то, что новые заказы были заморожены, работы всё равно хватало.

Кенмин сам тоже не особо разбирался. Поэтому обратился к брату.
Не чтобы тот занял пост. Нет.
Просто — чтобы время от времени просматривал бумаги. Подсказывал.
Советовал.

Юнхо.
Экономист по образованию. Со своей основной работой.
Но он находил время.
Советы. Взгляд. Отчёты.

Оказалось — он тоже мой друг.

Марк...
Его друг — Крит.
Его не было в зале.
Но если я выйду... когда я выйду — я обязательно поблагодарю его.

Был ещё мой номер восемь.
На удивление — он тоже помогал.
Не потому что надеялся на награду, как раньше.
А просто... потому что считал меня другом.
Странно.

Теперь мои списки — это не списки злости.
Не "белые люди", которых я когда-то защищал.

Теперь — это списки тех, кому я обязан.
Кому благодарен.

И, как ни странно, он оказался не таким уж коротким.

Отец тоже был тут.

На даче показаний — он был великолепен.
Я даже мысленно аплодировал ему.
Вот у кого я унаследовал свой талант к притворству. У него. Всё — от него.

Он не переигрывал.
Держал паузы.
Плакал в нужный момент.
Говорил, как проиграл всё, как не смог справиться, как его "дорогой сын" платил по его долгам.
Как он хотел повеситься, когда об этом узнал.

Я видел — пара человек в зале достала носовые платки.
Он играл мастерски.
На все сто.

Он точно отработал свои деньги.
А может, всё-таки... дело было не только в деньгах?

Может, ему и правда не плевать?
Может, ему хоть что-то важно, кроме самого себя?

Хотя бы на одну долю. Хоть чуть-чуть.
Хочешь верить.
Даже мне, наверное, это нужно.
Но я не верю.

Я просто жду.
Когда он опять рухнет.
Когда опять утонет в бутылке, как в болоте.

Сегодня он снова был пьян.
Я заметил сразу. По глазам. По их мутному красному цвету, по опухшим векам.
По ленивой, неуместной улыбке, которая вообще не имела права появиться в зале суда.
В зале, где через пару часов должны решить, будет ли у него сын... или только память о нём.

Но нет — он остался прежним.
Глупым.
Мелким.
Пьяницей.

Ничего не изменилось.
Ничего.

Может быть, он умеет играть перед чужими — но не передо мной.
Я вижу, кто он есть.

И всё равно — он сидит тут. Смотрит.
Может, это и есть всё, на что он способен.
Быть просто присутствующим.

Встал прокурор.
Последняя речь.

Мужчина за пятьдесят, грозный.
Прямая спина, сухие руки, цепкий взгляд, как у хищной птицы.
Откашлялся. Вдохнул.
И начал.

— Ваша честь. Уважаемые судьи, — прокурор поднялся, поклонился без суеты. Его голос звучал спокойно, уверенно. — На протяжении последнего месяца мы с вами рассматривали дело об убийстве, предусмотренное статьёй 288 Уголовного кодекса.

Преступление тяжкое. Потерпевший — пожилой человек. Причина смерти — огнестрельное ранение в область сердца.

Выстрел был произведён с близкого расстояния — чуть более двух метров. Это установлено судебно-медицинской экспертизой.

Сторона защиты настаивает на версии самообороны. Однако мы, сторона обвинения, считаем, что собранные материалы и обстоятельства дела свидетельствуют об ином.

Подсудимый явился на место встречи с оружием. Это говорит о том, что он заранее допустил возможность конфликта. Более того — ожидал его.

Из материалов дела следует, что между подсудимым и потерпевшим существовали давние, личные и, по всей видимости, конфликтные отношения. Четырнадцать лет — это срок, в течение которого, как утверждает защита, происходили и шантаж, и насилие. Но — повторю — ни одного прямого доказательства этим словам в деле нет.

Мы слышали лишь версии самих заинтересованных лиц — подсудимого, его близкого партнёра и нескольких лояльных свидетелей.

Сторона обвинения предполагает, что в основе конфликта могли лежать как личные, так и имущественные мотивы.

Мы не отрицаем: между участниками дела могли быть сложные, даже травмирующие отношения. Но такие обстоятельства не освобождают от ответственности за убийство.

Даже если потерпевший повёл себя агрессивно — подсудимый, по показаниям, был в состоянии отойти, выйти, вызвать полицию. Он этого не сделал.

Защита настаивает: выстрел был ответом на угрозу. Но мы не располагаем объективными доказательствами того, что жизни подсудимого действительно угрожала опасность, которую невозможно было предотвратить иначе.

Более того, ни на одной из стадий следствия подсудимый не сообщил об угрозе жизни заранее. Ни разу не обратился в правоохранительные органы, не зафиксировал факты преследования.

Это вызывает обоснованные сомнения.

Они, — он показал пальцем на меня, потом на Марка в первом ряду, — не смогли разорвать старую связь по-хорошему — и избавились от человека, которого больше не хотели в своей жизни.

Пауза. Выдержанная, взгляд в зал, потом снова на судей.

— Уважаемые судьи, прошу вас при вынесении решения опираться исключительно на факты, а не на эмоциональные интерпретации.

Мы не отрицаем, что у подсудимого было тяжёлое детство. Но это не освобождает от ответственности.
Мы не отрицаем, что отношения с потерпевшим могли быть токсичными. Но и это — не основание для убийства.

Человека убили. С выстрелом в сердце.
Это — факт.

И мы просим суд не поддаваться на эмоции. Не позволить манипулировать сочувствием.
Не дать сбить вас с толку тяжёлым взглядом, опущенными глазами и рассказами о «любви».

Потому что именно такие — внешне ранимые, внезапно скромные — часто оказываются самыми опасными.
Теми, кто надевает маску жертвы, чтобы уйти от ответственности.
Чтобы обмануть.
Чтобы избежать справедливого наказания.

Прошу вас вынести решение, основанное на фактах.
А не на чувствах.

Он сел, довольный.
Я посмотрел на судей.
Их невозможно было прочитать. Лица — нейтральные, отстранённые, будто сделанные из бумаги.
Ни сочувствия, ни отвращения. Просто — лица.

Прокурор старался. Очень.
Он попытался выстроить из меня монстра.
Вызывал детей кхуна Варсавата — одного за другим.
Они клялись, что я манипулировал их отцом, что я отравлял ему мозги, что я был для него как наркотик.
Что после моего появления он забыл о своих «настоящих» детях.

Мой адвокат нашёл свидетелей, которые показали совсем другую картину:
Дети с отцом почти не общались.
Они судились с ним за наследство ещё при жизни.
И, по слухам, даже пытались его устранить — дважды. Не вышло.
Любви там не было. И близко. Только жадность.

Младший сын Варсавата не давал показаний.
Суд его не вызывал, да и он отказался выступать.
Но сегодня он сидел в зале — на первом ряду, рядом с братом и сестрой.
Только он — не кивал, не аплодировал прокурору, не играл в спектакль.
Просто сидел. Молчал.
И почему-то... я это заметил.

Потом прокурор притащил пару моих бывших сотрудников.
Уволенных. Обиженных.
Которые с трудом скрывали злость.
Но и там всё развалилось — слишком очевидно, что ими движет не правда, а месть.

Он даже хотел вызвать Ома.
Да, того самого.
Но наш адвокат доказал, что его показания не объективны:
Ом встречался с Марком, а потом ревновал. Сильно.
Слишком сильно, чтобы быть честным.
Судья не допустил его к слушанию.

Я выдохнул.
Увидеть его рожу — это было бы выше моих сил.

Теперь была очередь моего адвоката вставать.
Медленно. Спокойно.
И я стал слушать. Очень внимательно.
Потому что сейчас — его голос был моим.

— Всё, что сказал прокурор — это правда.
Но это его правда. Его версия. Его интерпретация.

Да, мой подзащитный выстрелил.
Да, пуля попала в сердце.
Да, кхун Варсават умер.
И да — Чаай Марк не просто свидетель, и  потерпевший. Он тот, кого Тьютор любит. По-настоящему.

Но на этом сходство с версией обвинения заканчивается.
Дальше начинается совсем другая история. История, в которой всё имеет цену — кроме любви.

Позвольте напомнить вам, кто перед вами.
Чаран Тьютор. Мать умерла, когда ему было четырнадцать. Отец играл — в карты, в рулетку, в долги.
В пятнадцать лет он уже тянул всю семью.
И никто тогда не пришёл ему на помощь. Ни родственники, ни государство.

И именно тогда в его жизни появился кхун Варсават.

Человек, обладавший властью. И понимавший, как ею пользоваться.

Да, их связывали отношения. Много лет. Сложные. Запутанные. Неравные.
Да, Тьютор вырос. И, казалось бы, мог уйти.
Но когда год за годом тебе дают понять, что ты — ничто, что то что случилось в пятнадцать лет станет известно всем... ты задумываешься и не уходишь.

А потом случилось чудо. Он влюбился.
И впервые за всё это время — захотел жить иначе.

Но кхун Варсават не мог этого принять.
Он не хотел отпускать.
Он похитил Марка. Подверг его насилию, угрозам, пыткам — всё это зафиксировано в материалах дела.

Тьютор пришёл за ним. Один. Без охраны.
Он хотел поговорить. Увести. Забрать любимого человека. Мирно.

Но Варсават выстрелил первым.

Подсудимый не отрицает: он стрелял.
Но это не был хладнокровный выстрел.
Это была защита.

Защита того, кого он любит. Единственного, кто дал ему почувствовать: он — не вещь.
Не собственность.
А человек.

Кхун Варсават пришёл, чтобы уничтожить.
Тьютор — чтобы спасти.

И да, он спас.
Ценой другой жизни. Но — спас.
Вызвал скорую. Полицию.
Остался.
Сидел рядом с умирающим. С тем, кого любил. С тем, кто умирал по вине потерпевшего.

А потом ещё долго не знал — выжил ли тот, кого он защищал.

Вы все видели медицинские заключения.
Вы знаете последствия выстрела, сделанного Кхуном Варсаватом.

Я не прошу вас оправдать его. Я прошу — понять его поступок. Понять — и рассмотреть не только выстрел, но всё, что привело к нему.
Этот выстрел не был актом мести. Это был выбор между двумя — жить или умереть.
Любить — или снова потерять всё.

И он выбрал любовь.

Да, жизнь бесценна. Но, уважаемые судьи, разве не кхун Варсават первым перестал это помнить?

Пауза. Он делает вдох.
В зале — тишина. Кажется, никто не дышит. Я — тоже.
Секунда. Долгая. Тупая.

(Автор: я тоже выдохнула. Два дня писала их речь (прокурора и адвоката). Эх... не зря я когда то мечтала стать адвокатом. Вышло вроде не плохо. Как вам?)

И вот голос главного судьи:

— Кхун Чаран, вы хотите что-то добавить к словам вашего адвоката?

Я встал.
Медленно оглядел зал. Задержал взгляд на Марке.
Он моргнул — будто кивнул.
Я улыбнулся. Он улыбнулся в ответ.
Все это увидели. Все посмотрели на нас.
Но мне было всё равно.

— Я не хотел стрелять, — сказал я. — Но между человеком, который изнасиловал меня, шантажировал и ломал меня четырнадцать лет... и тем, кого я люблю... Я выбираю любимого. Всегда.

Зал зашумел. Где-то — одобрительно, где-то — сдержанно.
Прокурор нахмурился, но уже ничего не мог добавить.

— Объявляется перерыв на час.

Стук молотка.

Все зашевелились, начали вставать.
Меня сейчас выведут. А когда приведут обратно — это будет в последний раз. Мой последний проход к этой лавочке. К этим решёткам.

Марк не встал. Бабушка — тоже.
Они ждали, пока меня уведут.
Щелкнула решётка.
Я встал. Охранник вошёл в клетку, чтобы меня забрать.

Я задержался у дверей.
Глаза в глаза. Без слов.
Я улыбнулся — так, как он любит. Немного криво, чуть насмешливо, с прищуром.
Он закатил глаза и улыбнулся в ответ.
Мне показалось, он мысленно сказал: вот конфетка...
Скажи мне это потом. Скажи — и поцелуй.

Час.
60 минут.
3600 секунд.

На деле — вышло час одиннадцать.
Судьи совещались дольше.

А я просто считал.
Секунды, удары сердца, прошлое. Всё, что было. Всё, что привело нас сюда.
Я не думал: что можно было бы изменить.
Я не из тех, кто оглядывается.
Я просто вспоминал.

Наш декабрь. Новый год. Японию.
Разговоры по телефону.
Нашу ссору.
Тот звонок.

И его тело — у меня на руках.
И наш разговор потом... через два месяца после трагедии.

— Привет.
— Привет.

Я начал плакать. Он тоже.
Он жив. Его голос. Его родной голос.

— Детка, как ты... мой любимый... — снова всхлип. — Ты там ешь? Ты...

— Дорогой, — я попытался улыбнуться, — сегодня ел трюфели и стейк. А ты?

Я засмеялся, он тоже.
Слёзы текли, смешиваясь с соплями, я вытирал их рукой — некрасиво, шумно, по-настоящему.

— Стейк? — переспросил он, тоже шмыгнув носом. — Я ел рис и креветки.

Вкусно? Хотел спросить я. Я помнил их вкус. Помнил всё.

— Я живу у тебя в доме, в Бангкоке. Ты не против? — тихо сказал он.
Я сам попросил адвоката поселить его туда, когда он выйдет из больницы.
Но я был рад, что он сказал это сам.
Что не включил гордость. Что не уехал.
Я хотел, чтобы он жил там.
У меня.
У нас.

— В нашей комнате?
— Ага. В твоей огромной кровати, — он хрипло засмеялся, и снова — слёзы. — Но я не могу заснуть без тебя.
— А я без тебя.

Я не мог заснуть из-за чужих тел, вони, голода, зуда...
А из-за него как раз — я жил.
Только потому, что знал: он живой.
Что он ждёт меня.

До этого были мысли...
Чёрные, липкие, страшные.
Но тогда они казались спасением.

— Моя детка, я так тебя люблю. Ты должен вернуться.

Я кивнул, хотя он не мог меня видеть.
Глянул на экран. Ещё минута. И телефон заберут.

— Как твоё здоровье? — спросил я быстро. — Адвокат сказал, ты всё ещё ходишь на процедуры? На реабилитацию?

— Всё хорошо.

— Не ври, — резко сказал я. — Тебе удалили селезёнку. Два ребра были сломаны. Где тут «хорошо»?

Он вздохнул. Глухо, тяжело, будто через боль.

— Тьютор... даже сейчас. Даже там — ты всё равно думаешь обо мне.

Я искренне удивился.

— А о ком мне ещё думать? ( автор: как я тебя люблю Тьютор)

Он не успел ответить.
Охранник подошёл и вырвал трубку прямо из моих рук.

— Дай договорить! — рявкнул я.

Ответом был удар дубинкой в живот. Воздух вырвало из лёгких.

— Вали, принцесса.

Вот и весь наш разговор.

Но я потом жил им две недели.
Каждым словом, каждым вдохом, каждым «я люблю».
Жил им — не замечая, или, может быть, уже не вздрагивая от ужасов, которые здесь считались нормой.

И вот сейчас меня вызывали снова в зал суда.
Все встали.

Я смотрел на него. Он — на меня.
Стук сердца. Дыхание. Только это и было.

Он бледный. Очень.
Я видел, как бабушка сжала его за локоть. Как он приобнял её в ответ.
Даже отец... кажется, переживал.

Главный судья встал.

Тишина. Звенящая, вязкая, зловещая.
Будто мир не дышал.

— Суд, рассмотрев обстоятельства дела, признаёт Чарана Тьютора виновным по статье 288.
Однако, с учётом смягчающих обстоятельств — таких как самооборона, отсутствие судимостей, поведение после инцидента, показания потерпевшего — суд назначает наказание в виде двух лет лишения свободы с отсрочкой исполнения приговора сроком на один год.

Если в течение года осуждённый не нарушит условий испытательного срока, наказание считается условно исполненным и дальнейшему отбыванию не подлежит.

Он что-то ещё перечислял. Я не слышал.

Стук молотка.

Только его я услышал.

Открыл рот. Закрыл.
Мир поплыл.
Я схватился за прутья, чтобы не упасть.

Шум. Крики. Возгласы. Всё сразу.
Хаос в зале.

— Мы выиграли! — крикнул адвокат, подбегая.
С ним были охранники. Решётка открылась.

Я всё ещё ничего не понимал.
Они сняли наручники. Потом кандалы.
Холодно.

— Свободен, — сказали.

Я не двинулся.
Тело не слушалось.
Какой-то липкий страх держал меня за плечи. За горло.

Я могу идти?
Сам?
Без конвоя? Без цепей?

Пальцы дрожали. Зубы стучали.

Слёзы?... наверное.

Я попробовал сделать шаг. Один. Шаг из клетки.
Шаг к свободе.
Почему ноги не двигаются?

— Отойдите, — сказал кто-то.

Я моргнул.

Передо мной стоял Марк.
Он уверенно, резко отодвинул охранников.

А потом...
Я просто упал. На него.

Он схватил меня. Поддержал.
Обнял за талию. Прижал.
Держал крепко, как якорь.

— Любимый... мой любимый... Ты свободен. Ты со мной.

Я опустил голову ему на плечо.
Сжал его рубашку. Вдохнул запах.
Родной. Тёплый. Чистый. Настоящий.

Я — номер BRP-23-0711-P. В тюремной одежде.
Грязный, вонючий, с мозолями от цепей.
Но я задышал.
Задышал, выбираясь из ада — обратно на землю.

А он держал меня.
Вёл.
Не давал упасть.

А я падал.
Буквально. Фигурально. Падал.
Сваливался с обрыва мыслей:
"Я — теперь я. Я свободен. Но как в это поверить?"

Слова автора:
Да, я понимаю: в реальности при таких обстоятельствах суд, скорее всего, не вынес бы оправдательный приговор.
Но в этой истории мне хотелось дать герою то, чего он вряд ли получил бы в жизни — шанс на свободу. И на любовь.