ГЛАВА 24. Марк

10 января

Марк

Я был в конюшне — объяснял помощнику особенности породы андалузской лошади на наглядном примере по кличке Глория — когда услышал странный шум. Голоса. Почти крики. Что-то похожее на гул паники.

Я замер, насторожился. Потрепал кобылу по гриве и вышел в проход. Помощник вышел следом за мной.

Во дворе царило движение. Люди бежали кто куда, кто-то кричал, кто-то говорил вполголоса. На лицах — растерянность, бледность... у некоторых даже слёзы.

Меня охватила тревога. Страх. Я не понимал, что происходит.

Мимо пронёсся Панчай, грум. Я схватил его за плечо и остановил.

— Что случилось? Почему все в таком состоянии?

Он странно посмотрел на меня. Шмыгнул носом, отвёл взгляд. Глаза у него блестели, голос дрогнул:

— Ты... ты новости не видел? Полчаса назад сообщили... Раян умер.

Память размыта. Я плохо помню, как оказался в доме.

Кажется, мы молча дошли до поместья. Все. Вместе. Почему мы не остались с телефонами во дворе, не смотрели каждый в своём углу? Наверное, нужно было быть вместе. Не разобщёнными, а единым целым. Это касалось нас всех.

Мы вошли в гостиную. Там, висел большой плоский экран. Кто-то уже включил новости. В комнате — десятки людей. Слуги. Жокеи. Новый управляющий. Конюхи, тренеры. Никто не сидел. Все стояли. Молчали.

На экране шёл прямой эфир.

...Из динамиков телевизора доносился глухой, собранный голос. Мужчина в тёмном костюме стоял на обочине загородной трассы — позади него: полицейская лента, мигалки патрульной машины, чёрная служебная Toyota с разбитой передней частью и откинутыми дверями. Вокруг сновали следователи, фельдшеры, полицейские. Камеры, объективы, вспышки. Оцепление.

На экране вспыхивала надпись: «Срочные новости. Трагедия на трассе 402: погиб Мом Чао Раян Киттисири Чулалак Махидол».

Голос репортёра был ровным, но в нём слышалась сдержанная скорбь — в каждой паузе.

— Сегодня ранним утром вся страна проснулась от страшной новости.
По официальной информации, около двух часов ночи на участке трассы между Бангкоком и Чонбури, в условиях плохой видимости и сильного дождя, автомобиль Чао Раяна, члена королевской семьи и одного из самых уважаемых общественных деятелей, вылетел с дороги и столкнулся с деревом.
По предварительным данным, за рулём находился водитель, Раян сидел сзади на пассажирском сидении. Водитель выжил, но находился в шоковом состоянии и не смог сразу вызвать помощь.
Тело Раяна обнаружили только утром — случайный водитель заметил повреждённую машину на обочине. На месте работают полиция и следственные органы. Ведётся экспертиза. Официальная причина смерти пока не названа.

Камера на секунду приблизила изогнутую линию гравийной обочины, влажный асфальт, следы шин, блики полицейских фонарей. На секунду мелькнул белый мешок с телом, прежде чем изображение снова переключилось на лицо репортёра. Он говорил быстро, чётко, но с выверенным уважением.

— Министерство внутренних дел уже подтвердило факт гибели. В это утро во всех правительственных учреждениях приспущены флаги. В дворце также заявили, что Его Величество Король выступит с речью сегодня вечером. Страна скорбит.

Картинка сменилась — началась нарезка кадров. Сначала — чёрная Toyota, разбитая, покорёженная. Затем — архивное видео: Раян на благотворительном вечере, Раян с детьми в приюте, Раян верхом на лошади.
Следом — Мириам, его бывшая жена. На кадре она выходила из темного автомобиля, в чёрном платье, с заплаканным лицом. За ней — её родители.

Потом — его братья. Сестра. Отец. Оцепленные ворота столичного особняка. Камеры. Толпа репортёров. Цветы. Свечи. Плакаты у ограды.

Я не мог поверить.

Я бросил взгляд на часы — 10:02. Всего час прошёл с момента объявления. Как успели собрать столько кадров? Столько эмоций? Всё это — как будто из параллельной реальности. Как будто не про нас.

Слова ведущего сливались в гул, в поток... Говорили, что вся страна в трауре. Что правительство выразило соболезнования. Что Чао Раян будет похоронен с высшими почестями.

А я стоял. Впервые за долгое время по-настоящему оглушённый. Ни звука вокруг, ни слов. Только холод. И пустота внутри.

Будто всё вокруг вымерло.

Раян... погиб.
Я повторял это снова и снова, но не мог поверить.
Просто не укладывалось.
Не стыковалось с реальностью.

Я не видел его давно. С начала декабря, когда он приезжал в поместье. Тогда он сказал, что разводится. Мы скакали по полям, как когда-то. Смеялись. Молчали. Разговаривали. Всё было... почти как прежде.
Друзья? Да.
Без сомнений.
Он был моим другом.

Другом, который погиб.

Я начал плакать — тихо, беззвучно.
Слёзы катились сами.
Грудь сжималась так, что едва можно было дышать.

Я развернулся и ушёл. На автопилоте достал телефон. Кому звонить? Его братьям? Номера у меня были. Но... кто я, в сущности? Просто сотрудник. Просто друг.

Пальцы дрожали. Я написал одно короткое сообщение:
«Мои соболезнования.»

Больше слов не нашлось.
Отправил — братьям. Сестре. Его отцу. Мириам.
Кому ещё?..

Тьютору? Кенмину?
Кенмина номера у меня не было. А Тьютору...

С момента моего отъезда мы не говорили.
Он не звонил, а я не навязывался.
Думал. Скучал.

Уже два дня, как я принял решение.
Я согласился.
Готовил себе замену, оформлял бумаги.
Хотел сообщить ему сегодня... может, завтра.

Но теперь — какое это имело значение?

Всё, что я так долго раскладывал по полочкам, разбирал, взвешивал, опровергал...
Рухнуло.
В один момент.
В одно утро.

Все мои доводы, все тревоги, страхи, сомнения... Вся логика — казались сейчас мелкими. Смехотворными.
Мир сдвинулся.
И я вместе с ним.

Я дошёл до своей квартирки в пристройке.
Открыл дверь. Зашёл. Сел на кровать.

На тумбочке стояла фотография.
Мы трое: я, Ом и Раян.
Я держал её здесь ради Ома. Забыл убрать.
Давно почти не думал о нём.
Но сейчас... я смотрел только на Раяна.

И плакал.
Не стесняясь, не сдерживаясь.

Раян.
Мой друг.
Наверное, первый по-настоящему.

Это поместье — его поместье — стало моим домом.
Местом, где я впервые почувствовал, что живу.
Где был свободен. Где мог любить.
Да, неидеально. Криво, с болью, со шрамами — но любил.

И теперь всё это исчезло.
Вместе с ним.

Я потянулся за телефоном.
Открыл список контактов.
Нашёл Тьютора.
Он был записан официально: Кхун Чанапат.
Никаких «детка» или «сладкий». Мы не вместе. Он — будущий начальник.
Если ещё будет.
Будет ли?..

Руки дрожали. Я нажал «вызов».
Он не ответил. Наверное, занят.
Я написал короткое сообщение:
«Передай мои соболезнования, Кенмину.»

Отложил телефон на тумбочку.
И просто сидел.
Что теперь? Вернуться в конюшню?

Я встал. Вышел. Пошёл обратно.
Нашёл Стар — его любимую кобылу.
Дочь той самой, что когда-то принадлежала его матери.
Её уже давно нет. Я никогда её не видел. Только слышал — и знал, что имя её здесь не произносят. Скандал, семейная драма... всё, как у них водится.

Я открыл калитку.
Зашёл в денник.

Глаза уже не слезились.
Руки не дрожали.

— Привет, — сказал я негромко.

Стар мотнула головой, вытянулась ко мне.
Я провёл ладонью по её шее, потом по гриве.
Она фыркнула, жмурясь от удовольствия.
А я снова начал плакать. Хотя думал, уже всё.

Тихо, как и в спальне. Но по-другому.
Не от шока — от боли.
Воспоминания всплывали одно за другим:
Раян в седле, ветер в волосах, смех, скачка наперегонки, шутки, спор из-за сена, спор из-за шлема, спор из-за жизни...

Теперь всего этого не будет.

Я вытер слёзы.

Взял седло, не торопясь — медленно, почти ритуально.
Каждое движение — как шаг в прощании.
Методично оседлал Стар, затянул подпругу.
Натянул сапоги, надел перчатки.
Вывел её наружу, вдохнул прохладный для Таиланда  утренний воздух...
И без слов, одним движением — вскочил в седло.

— Поехали, — шепнул я.

И мы понеслись.

К морю.
К его морю.
К любимому месту Раяна.

Я наклонился над холкой, чувствуя, как напряжены мышцы подо мной.
Ветер хлестал по лицу.
Холодный январский воздух рвал лёгкие.
Мы неслись — сквозь зелень, мимо деревьев, через пустые тропы.

Перепрыгивали поваленные ветки, мелкие препятствия, поднимали пыль и листья.
Словно уносились от всего мира.
От смерти.
От боли.
От мысли, что его больше нет.

Вперёд. Только вперёд.

У самого берега я остановил её.
Спрыгнул с седла, не сказав ни слова.
Стар фыркнула и осталась стоять — спокойно, будто понимала.

Я подошёл к воде.

Серое море шумело.
Оно было неспокойным — даже злым.
Волны с шумом накатывались на берег, рассыпаясь холодной пеной.
Солнце вдруг исчезло — скрытое тяжёлыми облаками.
Поднялся ветер. Он бил в лицо, свистел в ушах.

Словно сама погода не согласна с тем, что произошло.
Словно и она не приняла, что его больше нет.

Я вспомнил его.
Того, каким он был в начале.
Подросток, упрямый и яркий, с глазами, в которых всегда было слишком много — огня, дерзости, ума.

А я...
Мне тогда было двадцать два.
Без диплома, без связей, почти без денег.
Сломанный, усталый, привычный к тому, что мечта — это не про меня.
Или, может, её никогда и не было.

Меня заметил один из его тренеров на ипподроме в Бангкоке — я тогда просто ухаживал за лошадьми. Вставал в темноте, работал до изнеможения, ел, что дают. И вдруг — шанс.
Он предложил место помощника конюха в загородном поместье. С жильём.
Я согласился, не раздумывая.

Сначала жил в общей комнате — с другими ребятами, такими же, как я.
Но меня быстро заметили. Повысили.
И я получил отдельное жильё. Небольшую квартирку в пристройке. Не собственную, конечно — выданную. Но свою.
Моё пространство. Впервые.

После приюта, после тесных съёмных комнат в Бангкоке, после Филиппин — это было почти как чудо.
Никто не кричал.
Не нужно ходить на носочках, бояться потревожить кого-то, не нужно быть удобным.
Можно просто... быть.

Этот дом подарила мне его семья.
А потом — и он сам.
Он — Раян.
Мудрый не по годам, гордый, ранимый.
И такой несчастный в последние два года...

Два года брака.
Месяц ада — с разводом.
И теперь — всё.
Он ушёл.
Навсегда.

И вдруг стал героем.

Теперь вся страна скорбит.
Сегодня — в слезах.
А ещё вчера...
Вчера я видел репортаж — люди были возмущены, что ему официально дали развод. Кричали. Поносили их грязью.
А теперь.
Даже король, который молчал всё это время, выступит вечером с речью.
Теперь можно.
Теперь — нужно.

Теперь, когда он мёртв.

Небо сгустилось ещё сильнее.
Ветер донёс холодные капли.
И я закричал.

Закричал против всего этого. Против несправедливости. Против смерти. Против мира, который мог забрать Раяна.

Моего друга.
Его больше нет.
   
***

Я вернулся в комнату уже после обеда.
Тело было ватным, сознание — как в тумане.
На тумбочке мигал экран телефона: два пропущенных вызова от Тьютора.
Я тут же набрал его.

— Привет, Марк... Как ты? — голос у него дрожал. Кажется, он шмыгнул носом. Плачет?

— Лучше, чем он, — только и выдохнул я. — А так... хреново. Как и всем нам.

— Да... — он замолчал на пару секунд. — Я тоже не могу отойти. Говорил с Кенмином, ему ещё хуже...

— Верю.

Я замолчал. Не знал, как продолжить.
Не знал, с чего начать.
Всё казалось неуместным. Лишним. Даже решение, которое я уже принял.

— Марк, ты... может... — Тьютор говорил мягко. Робко.
Словно боялся задеть. Или разрушить что-то хрупкое.

Он был другим. Сломленным. Уязвимым.
Хотя, казалось бы... он почти не знал Раяна.

— Тьютор... — я вдохнул глубже. — Я согласен. Я приеду к тебе работать. Но...

— Да, Марк? — его голос стал тише. Почти шёпотом.

— Мне нужно здесь всё завершить. Отработать. Помочь. Потом — приеду.

— Не торопись, — выдохнул он. — Твоя должность тебя ждёт.

Я хотел спросить: а ты? Ты меня тоже ждёшь?

Но не спросил.
Просто кивнул, хотя он и не мог это увидеть.

— К середине марта... — добавил я чуть увереннее. — Мы можем подписать договор к марту. Я как раз тогда всё тут закончку. Не хочу их кидать вот так. Они мне как семья. Понимаешь?

Я как будто оправдывался, хотя ему и не обещал ничего... но вдруг он тоже ждёт? Вдруг я ему нужен?

— Хорошо. Я не спорю. Я все подготовлю.

Пауза. И снова — его голос. Мягкий, заботливый.

— Только, Марк... не замыкайся. Если тебе будет тяжело — звони. Пиши. Я рядом.
Я могу...  Всегда могу помочь.

Снова эта его забота.
Та, от которой я не отвык. Просто очень скучал. По нему скучал.

Но сейчас даже это перестало иметь значение.

— Спасибо, — тихо сказал я. — Но я справлюсь сам.

И должен справиться. Сам.
Принять. Осознать, что это правда.

Я положил трубку, опустился на кровать. Потянулся к тумбочке и снова взял фотографию.
Смотрел.
Раян там был таким счастливым. Ему там всего двадцать один.
К нам тогда только пришёл Ом, и Раян устроил что-то вроде тимбилдинга, хотел познакомить нового управляющего со всеми. Мы смеялись, играли, будто были одной семьёй. Было весело. Легко. И так давно.

Я вытер глаза ладонью.
Что это изменило? Ничего. Но ещё раз доказало, каким он был. Даже сейчас. Даже в памяти — он умел объединять людей, делать всё проще, светлее.

Как же тяжело должно быть Кенмину.
Если у меня сердце сжимается так, что больно дышать... то что чувствует он? Он ведь потерял не только друга.
Мужа. Любимого. Человека, с которым связал жизнь.

Я закрыл глаза, прижал фотографию к груди.

Раян... Спасибо тебе за всё.

***

13 января.

Похороны были в Бангкоке.
Мне разрешили прийти. Семья дала согласие.
Церемония была закрытой — только близкие.
Мириам, её родители, братья и сестра Раяна, его отец, представитель короны, несколько друзей из поместья. И я.

Урна.
Кремация.
Служба монаха.

Сестра плакала. Братья тоже.
А отец... стоял, как высеченная из камня фигура.
Говорили, у него случился лёгкий сердечный приступ. Но он стоял. Бледный, осунувшийся — как небо над морем в день. Всё в нём будто стало меньше. Сломалось.

Один за другим мы подходили к урне и клали цветы.
Я выбрал белую лилию — символ чистоты, памяти.
Этот цветок шёл Раяну. Он был светлым. Душой.
Он умел любить — сильно, искренне.
Он был другом. Настоящим.

Был.
Всё это теперь в прошедшем времени.

Когда служба закончилась, мы вышли из зала.
Снаружи — толпа. Огромная. Бесконечная.
Гул голосов, плач, какие-то молитвы.
Это впечатляло... и отталкивало.

Кто-то из родных Раяна вышел вперёд и сказал речь. Голос плохо различался — волнение, усталость, общий шум.
Братья были красными от гнева.
И я понимал их: ещё неделю назад эта же толпа его ненавидела. А теперь заливается в хоровом плаче.

Я отошёл первым. Сбоку, чтобы не привлекать внимание.
Спустился по белым ступенькам храма, обошёл основную толпу.
Фотографии Раяна были повсюду. Цветов — море. Белых, лиловых, розовых.

Я уже собирался уходить, когда увидел его.
Тьютора.

Он стоял один. Без охраны, без статуса. Без денег и громкой фамилии.

Просто человек в толпе.

Сложив руки в молитве, он смотрел на большую портретную фотографию Раяна, обрамлённую цветами, с позолоченными статуэтками Будды по бокам.

Мне захотелось подойти.
Обнять. Просто как друга. Или как любимого.
Разделить с ним тишину, боль, слёзы. Я сделал шаг. Второй.

И тут меня накрыла толпа.
Женщина в чёрном резко толкнула локтем. 
Кто-то наступил на ногу. Я привстал на носки, пытаясь его не упустить.

Потянулся в карман за телефоном, чтобы позвонить ему  — он выскользнул из рук.
— Чёрт...
Опустился на корточки, поднял. Огляделся.
Где он? Где Тьютор?..

Но его уже не было.
Он исчез.
Словно растворился в воздухе.

Я искал. Звонил. Он не ответил. Позже он перезвонил сам — но уже я не услышал. Не взял.

Как будто мы снова оказались в параллельных мирах. Месяц назад они пересеклись, теперь нет.

⸻

В феврале он прислал контракт по почте — оригинал, с подписями, в красивом конверте.
Внутри, помимо бумаг, лежала его фотография.
Топлесс. На кровати. Очевидно, студийная съёмка. Во рту — леденец. Конфетка.
Я чуть не выругался. Хотя нет — выругался. Громко.

Фотография выпала прямо на землю — я как раз был со всеми во дворе.
Панчай потянулся её поднять — и я так резко прикрикнул, что бедный парень икал от испуга ещё минут пять.

Вот конфетка, блядь.

Я тут же позвонил ему.

Он не раскаивался ни капли.
Ещё бы — попросил поставить фото у себя на тумбочке. И прислать ему ответную.
В таком же стиле.
Или просто фото члена.

Я не ответил.
Но вечером... задумался. Как это вообще делается?

Делается же. На сайтах знакомств все об этом только и пишут.
Нет. Не моё. Точно не моё.

Но всё же — разделся.
Сел на край кровати. Приспустил трусы. Взял телефон.
Открыл камеру.

Увидел себя.
И тут же выключил.

Пока не готов, — написал ему.
Пользуйся своей памятью.
Он засмеялся и... перезвонил.
Память у него, как оказалось, работала прекрасно.
Описал всё так, что фото отдыхает.
Вот же...

Прошло еще полтора месяца.

Я собрал вещи.
Попрощался с ребятами, с конюшней, с этим местом, которое девять лет было мне домом.

Я оставил многое.
В том числе — часть себя.

Мои вещи легко уместились в два чемодана.
Я арендовал машину.
Поехал.

Поехал к нему.

Он меня ждёт?
Не знаю. Не хочу додумывать за него.

Но я — да.

И мне уже плевать, что он мой начальник.
Что он... другой.

Может, я смогу дать ему то, чего у него нет.
Даже вот так — без условий.

Даже за деньги не купишь.

А если не выйдет?

Ну... что ж. Будет отличная работа.
И моё раненое сердце в придачу.

А мне не привыкать.