ГЛАВА 35. BRP-23-0711-P. Часть 2

⚠️ Дисклеймер⚠️

Эта глава основана на реальных фактах и достоверных источниках, описывающих условия содержания в тайских следственных изоляторах.
Некоторые сцены могут показаться чрезмерно реалистичными, жестокими или вызывающими психологический дискомфорт.

!!! Материал не рекомендуется к прочтению людям с чувствительной психикой!!!

***

Меня повели в настоящий душ.

Я ждал этого больше, чем свободы.
Я бы отдал за ванну половину состояния. А вторую — за то, чтобы с меня сняли эти чёртовы цепи.

Хотя...
Может, уже и нечего отдавать.
Адвокат сказал: акции рухнули, клиенты разбежались. Но, кажется, мы ещё держимся. Ещё не банкроты. Заводы не закрыты. Люди получают зарплаты.
Заказы так просто не отменить. Закон, мать его. Тут он меня защищает — и тут же раздевает догола.

Если выйду...
Нет. Когда выйду — всё верну.
До последней копейки.
До последнего человека.
До последней жизни.

Я шагнул в темный коридор. Меня ждал тот самый тюремщик.
Любитель лапать. Любитель командовать.

Перед тем как вести в душ — он защёлкнул на запястьях наручники. Отличное дополнение к кандалам на ногах.

— Это что, из одной коллекции? Зима-лето? — пробросил я.

Шутку никто не понял. Или просто не захотел понять.

— Вы серьёзно думаете, кхун, что я в состоянии причинить вам вред? — приподнял бровь.
Я был тощим, как скелет: щёки впали, мышцы расплавились, рёбра торчали, как ржавые балки.
А он — громила с ручищами, как кувалды.

— Вы, хитрожопые, на всё способны. Иди, бля, вперёд, — буркнул он.

Мы долго шли по тусклому коридору.

Я шаркал ногами в кандалах. Руки скованы спереди. Слева — охранник, справа — его напарник.

Словно не человек, а груз. Живой мешок.

Наконец дошли до ванной.

Помещение было маленькое.
Без двери.
Голый кафель. Потолок низкий. Стены мокрые. Влажный, прелый воздух сразу оседал в горле. Пахло потом. Железом. Блевотиной.
И — хлоркой. Много хлорки.

— Раздевайся.  — бросил тюремщик.

Я спокойно поднял руки, показывая наручники. Он заржал.

— А что, не Копперфильд? Сам не снимешь?

— Нет, — ответил я.

Он расстегнул наручники на запястьях. Я молча снял футболку. И тут же — щелчок. Он снова защёлкнул железные браслеты на моих руках.

Теперь — ноги.
Я стоял и ждал. Ждал этого момента.
Снять кандалы.
Он нагнулся. Щелкнул замок.

Как же я хотел его ударить.
Пнуть. Забить.
Меня аж потряхивало от ненависти.

Но я не шевельнулся.
Просто стоял.

Смотрел, как он медленно освобождает мои лодыжки.
Металл лязгнуло об пол.
Я снял шорты. Потом — нижнее бельё. Потом снова одели цепи.
Куда же без них?

Одежду здесь меняли раз в два месяца.
Мне — раз в месяц.

Удалось договориться. За огромные деньги.
Гораздо больше, чем я когда-то платил за костюмы на заказ. Тюремная роба, оказывается, стоит дороже.

Я остался абсолютно голым. Если не считать моих железных аксессуаров.

— Пиздуй туда, — надзиратель кивнул на мужчину у стены.

Он стоял в углу — санитар. Возраст непонятен, лицо равнодушное. В руках — опасная бритва. Рядом — пустой металлический стул.

Мне самому бриться нельзя. Опасно. Для них. И, особенно , для меня.

Я подошёл. Они снова сняли наручники — только для того, чтобы тут же приковать руки к спинке стула.

Только теперь я заметил: стул был прикручен к полу. Никуда не дернешься. Бритву не схватишь. Всё под контролем.

— Добрый день, кхун, — вежливо произнёс я.

Мне нужно было, чтобы он побрил меня аккуратно.
Я хотел выглядеть... прилично? Солидно?
Да, мать его. Хотел хоть немного походить на себя прежнего.
В зале будет бабушка, репортеры. Люди. Люди без вони, без вшей, без язв.

Санитар не ответил.
В его руках блестела бритва — тяжёлая, как нож. Скорее всего тупая. Скорее всего будет не сбривать, а рубить, как топор. Но это было лучшее, на что я мог рассчитывать.

Я встал ровно.
Он был чуть ниже меня ростом, но казался выше — из-за уверенности.
Схватил меня за лицо. Грубо. Начал срезать торчащие волосы. Хорошо, что я таец — растительности немного. Но всё равно хватало.

Он брил без пены, без мыла. Я уже знал, что потом кожа будет гореть, чесаться, воспалится. Но это была мелочь. Мелочь — по сравнению со всем остальным.

Живность, что обосновалась в моей бороде, тут же рванула врассыпную. Я невольно усмехнулся.

— Вы потревожили их домик, — заметил я.

Он не отреагировал. Вообще.

Разве не смешно? Мне показалось — очень.

Лезвие скользнуло по шее. Я сглотнул.
Холод. Давление. Осторожное движение.
Я прикрыл глаза.
Представил, как чуть наклоняюсь вперёд.
Как дергаюсь.
И лезвие входит в кожу.
Быстро?
Больно?
Сколько секунд — до тишины?

Я сглотнул ещё раз.
Сжал кулаки.
Это ведь всё решило бы.
Всё.
Моя жалкая жизнь закончилась бы за один вдох.

— Даже не думай, — раздался сухой голос.

Я вздрогнул. Открыл глаза. Разочарование накрыло меня с головой.
Сильное. Почти обидное. Я нахмурился, позволив себе это — впервые за долгое время.

Мужчина чуть приподнял бровь. Его глаза встретились с моими. Холодные, спокойные. А руки продолжали работать.

— Ты не умрёшь, — сказал он. — Только перережешь себе голосовые связки. И что тогда? Кто будет рассказывать эти тупые шутки?

Я уставился на него, не веря, что он понял. Он заржал. Настояще. Грязно, но от души.

— Вот это смешно, — сказал он. — А не твоя банальная шутка про вшей.

Я натянуто улыбнулся. Ну пускай. Он продолжил брить меня. Кажется, даже тщательно.
Зеркала не было. Как я выгляжу? Ужасно? Или хотя бы сносно?

— Красавчик, — сказал он, будто прочитал мои мысли. — Тебе лучше, чтобы тебя оправдали.

— А кому лучше, чтобы осудили? — хмыкнул я.

— Тем, кто не так красив.

Он кивнул, показывая, что закончил.

— Спасибо, — искренне поблагодарил я. — Зеркала не будет?

— Уже в зале суда. Попросишься в туалет — они обязаны пустить.

Я еле заметно кивнул.
Он отцепил мои руки от спинки стула. Но не зацепил на второй запястье.  Чтобы я мог, наверное, мыть себя.

Я отошёл.
Голый. Всё ещё голый.
Но в этот момент — впервые за долгое время — я не чувствовал себя униженным.
Не полностью.

— Становись туда, — рявкнул тюремщик.

Тот же санитар вышел вперёд и взял в руки шланг. Обычный резиновый шланг.
Сильная струя. Ледяная вода. Мыло — самое дешёвое. Я уже проходил через это в самом начале. В воде — хлорка. Ты потом ею воняешь.

Но этот химический запах — запах чистоты. А это лучше, чем кислый смрад пота и разложения.

— Дай мне, — вмешался тюремщик.

Он выхватил шланг из рук санитара. Тот нахмурился. Это была не его работа, но он был ниже по иерархии, и просто кивнул.

Надсмотрщик поправил насадку на шланге, проверил давление, и махнул головой в сторону коридора. Там уже стоял второй охранник.

— Я по инструкции должен быть здесь, — тихо сказал санитар.

Его хотели выгнать.
Зачем?
Этот урод решил: раз меня вымоют — значит, я теперь чистый, значит, можно поиметь?
Заставить встать на колени?
Наверное, да.
Но я думал об этом — и мне не было страшно. Ни капли.

Противно — да.
Страшно — нет.

Страшно — это не знать, выйдешь ли когда‑нибудь из этой дыры.
Страшно — это держать на руках окровавленное тело любимого.
Когда видишь, как медленно закрываются его глаза.
Когда целуешь — а он не шевелится.

Вот это страшно.
Это потом приходит по ночам.
Это забирает тебя, раз за разом.

А это?..
Даже если у него получится — мне всё равно.
Абсолютно.

— Я сам, — повторил тюремщик.

Санитар вышел, бросив последний, пустой взгляд. Второй охранник остался у двери — рука на дубинке.

— Я тебя помою, принцесса. Бери мыло, — ухмыльнулся он.

Я поднял с пола кусок — серый, твёрдый, пахнущий щёлочью. Он включил воду. Струя ударила в грудь, потом в живот. Больно. Очень больно.

Так я не помоюсь — только синяков добавлю.

Мне нужно было просто помыться. Хоть раз по‑настоящему. Я улыбнулся. Намылил руки. Стал себя мыть.

— Куда спешишь, кхун? — мурлыкнул я, не глядя на него. — Не успеешь насладиться картиной.

Он замер.
Смотрел.
Его взгляд скользил по моему телу. Я мыл грудь — медленно, красиво , опуская руку на живот.

Его глаза расширились. Рука со шлангом поехала вниз.

— С водой будет красивее, — сказал я спокойно. — Но сделай напор поменьше.

Он смотрел, не отводя взгляда.
Заворожённо.
Как я медленно провожу мыльной рукой по животу, почти касаясь волос на паху, потом поднимаю её обратно.
Я прикрыл глаза.

Послушается? Поведётся?

Получилось. Напор стал слабее. Всё ещё ледяной, режущий кожу — но теперь не калечил.

Он обливал меня, а я продолжал мыться.
Спереди.
Медленно. Тщательно.
Пальцы скользили по коже, по шрамам, по рубцам, по тем местам, где ещё оставалась боль.
Я видел его через ресницы. Он уже возбудился. Свободная рука скользнула к ширинке. Глаза потемнели.

— Повернись, — хрипло сказал он. — Я помою твою тощию задницу.

Я кивнул. Развернулся.
Вода ударила в поясницу, потом ниже.
Пусть смотрит. Пусть.
Я развёл ягодицы, провёл рукой, чувствуя, как струя обжигает кожу.
Холодная, с запахом хлорки — но это была чистота. Первый раз за полгода.

Боль, щипание, стыд — всё смешалось. Я мыл себя, а он дышал где-то позади.
Слишком близко. Слишком долго.

Очнулся только тогда, когда почувствовал его ладонь у себя на животе.
Тяжёлую. Грубую.
А в спину — уже упёрся его член.

— Вот ты и готов, — прошипел он. — Мыльце — идеально войдёт вместе с моим членом.

Он стал мять мой живот, потом опустил руки ниже — к моей плоти, сжал её так, что дыхание вырвалось сквозь зубы.
Его таз ходил ходуном — пока ещё изображая, не трахая.

— Кхун, — произнёс я чётко, спокойно, — вы знаете, за что меня судят?

— Ага, за убийство. Маленькая ты блядь.

Он уже расстегивал штаны. Отпустил меня. Я тут же повернулся, встретив его взгляд.

Щёки пунцовые, зрачки расширены, губы приоткрыты. Слюна блестела на подбородке.

— Кого я убил, ты знаешь? — спросил я.

Он фыркнул:
— Какого-то урода.

— Нет, — ответил я медленно. — Меня судят за убийство бандита. Из района Нон Кхай Чонг — слышал о таком? Маленький пригород, где казино и бордели работают под одним флагом. У него были деньги. Люди. Связи. Я его убил. И его люди не убили меня — ни там, ни потом, уже здесь, в тюрьме.

Я сделал паузу. Его рука, тянувшаяся к ширинке, замерла.

— Знаешь, почему? — спросил я.

— Потому что они тупые? — усмехнулся он, пытаясь вернуть себе уверенность.

Это ты тупой, хотел я сказать, но лишь посмотрел прямо в глаза. Он уже достал член — толстый, волосатый, некрасивый, — и дёргал его рукой. Его вдохи стали рваными.

— Думаешь? — я усмехнулся, в голосе была моя прежняя увереность . — Может, не зря мне и одежду меняют раз в месяц, и я лежу в камере в лучшем месте. Может, не стоит тебе так рисковать — ты ведь выходишь с этого здания каждый вечер. Идёшь по тёмным, тихим улицам без фонарей. И если оступишься — кто тебе поможет?

Я говорил спокойно, сладко, а в каждой фразе жила угроза. Он понял это — глаза налились злобой, губы сжались.

— Ты мне, блядь, угрожаешь? — зашипел он.

— Это просто рассказ, — ответил я ровно. — Я регулярно вижусь с адвокатом. Передать весточку — будет легко.

Он рванулся ко мне и схватил за шею — рукой, которой только что трогал себя, — сжал так, что дыхание перехватило. Второй рукой сдавил мой член.. Больно. Чёрт, как больно.

— А устроить тебе «изолятор» на недельку я тоже могу, — прошипел он. — Так что на колени и открывай рот.

— Это будет тебе стоить сломанных ног, — процедил я сквозь зубы.

Он сильнее сжал мои яйца, боль резанула, как ток. А потом — тишина.
Он смотрел мне прямо в лицо. Долго. Слишком долго. Взгляд скользнул по глазам... по губам... и вдруг — наклонился.

Поцеловал.

Нет. Блядь, нет.

Марк был последним, кого я целовал. И так должно было остаться.

Его губы — единственные, чей вкус я хотел помнить.
Только его.

А теперь — это.
Этот чужой. Мерзкий. Липкий.
Поцелуй, как плевок в память о нём.
Как грязная метка на том, что было свято.

Я взвыл. Не от боли — от ярости.
Укусил в ответ. Резко. До крови.
Стукнулся лбом о его лоб.
Металл звякнул на цепях — я потерял равновесие.
Рухнул.

Пол встретил меня жёстко, холодно. Копчик, локти, ладони — всё обожгло болью.

Он выругался. Второй охранник уже шагнул вперёд, с дубинкой. Сейчас — изобьют. До полусмерти. И слушание отменят.

Нет. Нет, чёрт возьми. Я должен выйти. Я должен.

— Стоп! — выкрикнул я, вскидывая руки. — Я... отсосу тебе.

Тишина.
Они переглянулись и довольно заржали.
Один поднял меня держа за шею, грубо, с наслаждением от власти.
Я не сопротивлялся.
Я просто наклонил голову — как человек, у которого больше нет выбора.

Ты сможешь. Ты выдержишь, — уговаривал я себя.
Тьютор, ты это уже делал.
Просто представь, что это не ты.
Не ты. Не сейчас. Не здесь.

Я прикрыл глаза.
Пытался отключиться, отстраниться от тела, которое вот-вот предадут снова.

Но не смог.

Тошнота подступала к горлу, жгло изнутри.
Голова — прямо напротив его ширинки.
Запах пота, мочи. Густой, липкий.

Просто не дыши, не думай, не будь.

И вдруг — голос. Резкий, громкий, чужой.

— Ему пора на выход!

Все обернулись почти одновременно.
В дверях стоял начальник охраны — огромный, в идеально выглаженной форме, с лицом человека, который видел слишком много дерьма и перестал его замечать.
Чуть позади стоял— санитар, тот самый, что брил меня минут двадцать назад. В его взгляде читалось что-то вроде... тревоги?

— Что тут происходит? — голос начальника гремел, как удар.
Он шагнул ближе, увидел нас: меня — на коленях, голого, с цепями, и их — с расстегнутыми ширинками и виноватыми мордами.
— Снова за старое? — прорычал он. — Сказано же было: никакой самодеятельности! Держите свои хуи в штанах, если жить хотите!

Он сделал шаг вперёд.
Один из охранников инстинктивно прикрылся руками. Второй опустил взгляд, растерянно замер.
Вокруг стояла тишина. Только где-то далеко капала вода.

— Вам чем объяснять, уроды? — начальник плюнул в сторону. — Снова жалобу на вас получу — я вас сам в яму закопаю. Под бетон. Поняли?

— Да, сэр, — хором выдохнули они.

Санитар отвёл взгляд. Он привёл его специально. Привёл начальника. Я это понял. И был ему благодарен.

Отметил про себя: попросить адвоката найти его. Заплатить. Много. Очень много.

Меня резко толкнули. Я чуть не упал, но удержался.
А потом без слов. Без шуток. Без грязи. Только холодный, отрезающий приказ:

— Мыть.

Шланг включили снова. На этот раз струя била, как из пушки. Вода резала кожу, вбивалась под рёбра, ломилась в лицо. Я прижимался к стене, задыхался, но молчал.
Всё, что я чувствовал — облегчение. Ледяное, выматывающее, но настоящее.

Они молча смывали мыло, кровь, грязь. И, может быть, то, что почти случилось.

— Достаточно, — коротко бросил начальник, и те сразу выключили воду.

Мне кинули полотенце — серое, жёсткое, будто из наждачной бумаги.
Я вытерся как мог. Ноги дрожали.

Потом — чистая одежда.
Новая роба.
На ощупь чуть мягче прежней, пахнущая чем-то вроде стирального порошка.
Я натянул её, застегнул пуговицы.
Дышать стало легче.
Не потому что меня отпустили — просто я снова выглядел почти как человек.

— На выход, — рявкнул один из них, не глядя в глаза.

Я кивнул.
И пошёл.
Медленно, босиком, по мокрому полу — оставляя за собой следы воды... и того, что во мне ещё оставалось.

Нечеловек Тьютор снова по чуть-чуть собирался в человека.

Конвой, коридоры, лестницы.
Потом — машина с решёткой.
Запах бензина. Пыль на языке. Грохот дороги. И снова двери. Ступеньки. Люди в форме.

Судебное здание встретило тишиной и прохладой.
Привели через чёрный вход — как опасного.
Охраны было много.
Но никто не говорил. Лишь взгляды. Равнодушные, или с отвращением.

Пол уже не бетон.
Паркет.
Мои босые ноги радовались ему, как старому другу. Дышалось легче.
Теплее. Тише.
И пахло... не грязью. Не потом. А чисто. Как-то по-человечески.

Мы остановились у высоких дверей зала суда.

— Кхун Чаван, — сказал один из охранников. — Сейчас вас введут в зал. Ведите себя достойно. В рамках закона.

— Можно в туалет? — спросил я. Санитар же обещал.

— Быстро. Вон туда. — он кивнул на дверь сбоку.

Я зашагал в кандалах. Один из них пошёл за мной.

Туалет оказался узкий, холодный. Белая плитка, писсуар, умывальник. И зеркало.

Я подошёл ближе.

И остановился.

Я себя не узнал.

Это я? Санитар сказал — я красивый?

Где?

Впалые щёки. Кожа серая. Под глазами синяки, как нарисованные. Щеки в раздражении после дешёвой бритвы. На губе — трещина. У скулы —большая язва.
Волос нет. Оголён череп, острый, будто вытянутый. Мне явно не шло быть лысым.
Ключицы торчали из-под тонкой тюремной футболки, как изголодавшиеся птицы.

Я смотрел и не мог отвести глаз.
Кем я стал? Когда стал?

— Ты ссать пришёл или собой любоваться? — рявкнул охранник за спиной.
Я не ответил. Просто отвернулся от зеркала.

Подошёл к писсуару. Сделал, что нужно.
Помыл руки.
В тёплой воде.
С жидким мылом.
Тёплая. Чистая. Настоящая.
Я даже позволил себе сполоснуть лицо — быстро, пока охранник не потянул за локоть.

Я урод. Как говорил мой отец?
«Чудовище с лицом ангела».
Теперь и лицо стало таким же, как душа — изуродованным, пустым.

Марк... Мой милый Марк. Что ты скажешь теперь?.. Ты смог бы полюбить меня таким?

Двери.
Красивые, тяжёлые, деревянные.
Их открыли.
Я шагнул внутрь.

Суд. Место, где решат — хоронить тебя или отпустить.

Люди. Репортёры. Мой адвокат. Клетка для меня — металлическая, как в зоопарке.
Глаза бабушки — в слезах.

Я улыбнулся бабушке. Щёлчок замка в клетке

— Суд идёт.

Все встали...