ГЛАВА 9. Номер четыре

Тьютор

— Что с твоей рукой? — услышал я за спиной.

Я медленно выдохнул, не оборачиваясь.
Пусть сам подойдёт.

И, конечно, подошёл.
Обошёл стол, встал передо мной. Как мило ...Прибежал в пижаме, чуть запыхавшись.
Раны всё ещё давали о себе знать.

— Разболелась. Ничего серьёзного, — протянул я с ленцой, улыбаясь. — Не бери в голову.

Моя любимая фраза. Особенно теперь, когда каждый раз, как я её говорю, он тихо бесится.

Он закатил глаза, но всё же сел рядом — без приглашения, сам.
Посмотрел на стол: еда уже была сервирована, несколько блюд, всё выглядело аппетитно.
Кажется, он был голоден. Как, впрочем, и я.

— И давно у тебя болит плечо?

— Четыре дня. С момента драки, — ответил я легко, чуть поморщившись.
Реализм — всегда в деталях. В полуправде.

— А почему именно сегодня с повязкой? — допытывался он, нахмурившись.

— Тянет сильнее, — пожал я плечом (здоровым), — врач сказал поберечься. Таблетки выписал, осмотрел.

Марк сжал челюсть. Брови сдвинуты. О, Боже... какой же он сейчас сексуальный.
Небритый, в этой нелепой больничной пижаме. Верхняя пуговица расстёгнута. Нет — две.
Я видел ключицу. Чёткий изгиб кости, гладкая кожа. Шея. Его шея...
Так. Стоп.
Поднял глаза, Тьютор. Смотри в глаза. Не залипай.

Сегодня ты играешь на его инстинкте защитника, а не на инстинкте трахнуть.

— Воспаление есть? Кожа тёплая?

Я закусил губу. Лёгкий вздох.

— Не думаю. Не так всё плохо. Хочешь сам проверить? — предложил я, заранее уверенный, что он откажется.

Он посмотрел на моё плечо — прикрытое футболкой, и на руку, аккуратно уложенную в бандаж.

— Могу? — вдруг спросил он.

Чёрт... Придётся доигрывать.

— Только аккуратно. Очень болит, когда дотрагиваешься.

— Странно... Значит, это не просто вывих, — пробормотал он, поднимаясь со стула.

— Не знаю. Я же не врач, — выдал я с беззащитной интонацией.

Он ничего не сказал — подошёл ко мне.
Я чуть развернул стул, изобразив заботу: мол, чтобы ему было удобнее.
На деле — чтобы он оказался ближе. Совсем. На вытянутую руку. На вдох.

Он встал между моих ног.

Его пах оказался прямо на уровне моих глаз.
Тонкая, почти прозрачная ткань...
Без пояса, без трусов.

Он был обнажён под этой пижамой — до конца, до самого нутра.
И моё воображение тут же дорисовало то, что ткань только слегка намечала: очертания, тяжесть, тепло, изгибы.
Да я их и видел — ткань мягко обтягивала, подчёркивала, обещала.

Я сглотнул.

Плоть под тканью едва дёрнулась — дыхание, кровь, жизнь.
Я смотрел заворожённо, почти зачарованно.
Не мог отвести взгляд.
Желание скручивало меня, сводило мышцы.

Хотя я должен был — смотреть вверх, морщиться от боли, изображать слабость.
Роль требовала.
Игра требовала.
Но тело... не слушалось.

Всё, чего я хотел в эту секунду — это встать на колени.
Схватить его за бёдра.
Сдёрнуть эти проклятые штаны и вдохнуть его запах.
Облизать кожу ниже пупка, пройтись языком по линии, где начинается то, о чём я думаю уже три дня.
Взять его в рот — тяжёлого, тёплого, наполняющего.
Чувствовать, как он набухает, как ложится на язык, как заставляет рот наполняться слюной, как жар поднимается по горлу.

Не спеша.
Глубоко.
Так, чтобы он не просто простонал — чтобы застонал моё имя.

Тепло вспыхнуло в животе, рвануло вниз, резко, властно.
Мой член отозвался мгновенно, тяжелея, поднимаясь, будто кто-то дёрнул затвор.
Всё тело среагировало на одно лишь воображение.

Я зажмурился. Медленно выдохнул.

— Тут болит? — его голос разорвал воздух между нами, мою фантазию, как нить.

— Да... очень, — прошептал я, почти не веря, что ещё способен говорить.

Я даже не заметил, как он уже дотронулся — осторожно, но твёрдо.
Надавил на плечо, поддержал локоть, приподнял мою руку.
Был близко. Его дыхание касалось моей щеки.

— Ай! — вскрикнул я. Может, чуть слишком театрально. Но я, чёрт возьми, впервые симулирую такую травму — кто знает, как это должно выглядеть?

Он посмотрел странно — будто что-то уловил — и сел обратно.
Молча. Его пах больше не маячил у меня перед глазами, и это... раздражало.

— Тебе надо в больницу. Если больно даже от лёгкого прикосновения — это может быть не просто растяжение. Перелом. Или трещина. —
голос Марка стал твёрдым, почти командным.

— Я бы знал, если бы сломал руку, — тут же бросил я, стараясь звучать спокойно.

Но он уже откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди.
Взгляд стал напряжённым, подозрительным.

— Иногда трещина совсем крошечная, и не заметна без рентгена, — упрямо продолжил он. — У нас в поместье это сплошь и рядом. То лошадь пнёт, то кто-то упадёт неудачно. Тебе надо поехать в клинику. Сделать снимок. Сегодня же.

Лицо моё вытянулось. Всё внутри скрутило.
Но я заставил себя выдохнуть. Медленно. И опустил глаза. Чтобы не выдать лишнего.

— Врач ничего такого не говорил...

— Значит, халтурил, — отрезал Марк. —
Поехали. Я поеду с тобой. Прослежу, чтобы всё сделали как положено.

Конечно, спасибо тебе за заботу, — застонал я про себя, — но я никуда, чёрт возьми, не поеду. Тем более в больницу.

— Марк, всё хорошо, — проговорил я как можно мягче, с лаской в голосе. — Ты зря переживаешь. Это просто ушиб, я уверен.

Он не ответил. Только подтянул к себе одну из тарелок, аккуратно положил на неё еду — и себе, и мне.
Я уже начал успокаиваться. Значит, просто вместе поедим — и разговор закроется.

Я потянулся, чтобы сделать то же...
И, конечно, с «раненой» рукой у меня ничего не вышло. Красота, разве нет?

Я резко вскинулся, тихо застонал, откинулся назад.
Марк качнул головой и наклонился вперед.

— Не напрягай руку. Я тебя покормлю.

— Спасибо... но я не хочу доставлять тебе лишние хлопоты, — пробормотал я как можно более раненым голосом, стараясь не переигрывать.

— Ты не доставляешь, — сказал он твёрдо, — Ты сам меня кормил сколько дней. Теперь моя очередь.

Бинго.

Я чуть не рассмеялся, но сдержался.
Просто потупил глаза.
Смиренный, благодарный, покладистый.
Он должен видеть именно это.

Он подался вперёд, сел ближе.
Тепло от его тела — ощутимое.
Пахло мазью для обработки ран, мятой пижамой и... им. Тем самым. Им...

— Что ты хочешь из этого? — спросил он, глядя на полную тарелку.
Голос спокойный. Ровный. Как у заботливой медсестры. Только с членом, и широким плечами. Идеально.

— Мясо и овощи, пожалуйста, — кивнул я, будто робко.
В глазах — благодарность. Внутри — азарт.

Он наклонился.
Взял вилку.
Начал кормить меня.
Медленно. Методично. Почти ритуально.
Я открывал рот, облизал губы, позволял ресницам дрожать дольше, чем нужно.
Он это видел.
Я — знал, что он это видел.

— Зачем ты послал управляющего в поместье? — спросил он вдруг.
На вилке — кусок мяса. Я откусил, стал жевать. Он ждал.
Я улыбнулся, почти наивно:

— Чтобы ты не переживал. Чтобы мог спокойно лечиться здесь.

— Только для этого?

— А для чего ещё? — я развёл рукой. — Марк, ты переоцениваешь меня.

— Переоцениваю? Скорее боюсь недооценить, — усмехнулся он. — Может, ты просто хочешь удержать меня подольше. Чтобы я чувствовал себя... обязанным.

Хм.

Хмыкнул я — про себя. Только внутри.
Он близко к правде.
Слишком близко.

Но правдой было и другое.
Я действительно хотел помочь.
Да, с примесью своих интересов, но... разве результат не один и тот же?

— Удержать? — повторил я, чуть приподняв бровь. — Не льсти себе. У меня дел выше крыши — слишком занят, чтобы выстраивать какие-то многоходовки ради твоего присутствия. Не я тебя здесь держу, Марк. А твои раны. Мне в радость помочь. Ты всё-таки... не совсем чужой.

Он вскинул бровь — коротко, быстро — но ничего не сказал. Ни «спасибо», ни «врёшь».
И это уже был ответ.

Он протянул мне очередной кусочек мяса.
Сам ел из той же тарелки. Той же вилкой.
Мы делили еду, слюну, случайные прикосновения.
Это... романтика? Возможно.
Я, например, специально облизывал вилку чуть медленнее, чем нужно. Представляя, что это его губы.

— Да, теперь мне и спешить некуда, — произнёс он вдруг, почти рассеянно. —
Меня там, похоже, никто особенно не ждёт.

— Ждут, — сказал я уверенно.
И я действительно в это верил.
— Как я понял, ты там почти незаменим. Но, Марк... даже незаменимые люди имеют право отдохнуть. Подумать о себе.

Он замер с вилкой на полпути ко мне.
Пауза — секунда, другая. Лицо чуть нахмурилось.
Я приподнял бровь, открыл рот, мягко приглашая.
Он будто вернулся в момент, слегка мотнул головой и продолжил кормить.
Я облизал губы. Медленно начал жевать.

— Откуда ты знаешь, что я незаменим?

— Помощник рассказал. Это несложно было выяснить. — Я пожал плечами — с запозданием вспомнив, что оно у меня якобы болит.

— Ты отлично справлялся. Для человека без формального образования — даже чересчур хорошо.

Марк медленно опустил вилку.
Наклонился ближе. Я моргнул, не совсем понимая, что он собирается сделать.
Он протянул руку — и кончиком пальца вытер мои губы.

— У тебя осталась крошка, — сказал он тихо.

Не салфеткой. Своими пальцами.
И прежде чем я успел пошутить — он дотронулся до своих губ.
И облизал палец.
Медленно.
Глаза при этом не отводил. Прямо в мои. Без стыда. Без улыбки.

Время сжалось в одну точку.

Глаза у него — огонь. Прямые, жёсткие, не мигают.
Он смотрел на меня в упор, и я не выдержал — подался вперёд.
Он — ко мне.

Он привстал. Навис надо мной.
Его губы — вот они, рядом.
Я сглотнул.
Боже, как же я хотел его в эту секунду.

Я уже почти забылся.
Уже почти коснулся...
И тут — он резко надавил на моё плечо.
На "больное" плечо.

— Ай! — вскрикнул я, резко дёрнувшись. — Что ты творишь?!

А он не отпустил.
Он сжимал. Уверенно. Неотрывно.
И всё так же смотрел в глаза. Прямо. Холодно.

— Оно же болит... да? — тихо произнёс он, с тенью насмешки. В глазах — садистская радость.

Я замер.
Вот оно. Он понял. Раскусил. Когда? Где я прокололся?

— Ну расскажи мне, — продолжил он спокойно, но с нажимом. — Как болит? Сильно? Чтобы я знал, чем помочь: покормить? отнести в кроватку? раздеть?

Он стоял надо мной, нависал, его ладонь всё ещё на моём плече.
Я закинул голову назад — смотрел снизу вверх. Он был так близко, что от него исходило тепло.
И, странно...
Но в этот момент я вдруг решил: а может, даже хорошо, что он меня раскусил.
Может, теперь он хоть перестанет играть во святого.
Злость, когда она такая... близкая... — она родная. Почти возбуждающая.

— Болит так... что я думаю, не смогу встать, если ты меня не поддержишь, — прошептал я как можно тише. — Болит так, что я забываю, кем должен быть. Что должен быть осторожным, тактичным. Что ты ещё не оправился. Что ты здесь не совсем по своей воле... Что ты, вообще-то, занят...

Это была правда. Это был я.
Настоящий, вывернутый наружу.

Я резко стянул повязку — она мешала мне.
Он смотрел, и его дыхание участилось.
Я поднял руку, дотронулся до его шеи. Тёплой, сильной, живой.
И притянул его ближе.
Очень близко.

В его глазах по-прежнему горел огонь — но теперь в этом пламени было что-то ещё.
Желание. Настоящее. Глубокое. Тяжёлое, как груз под рёбрами. Оно сдавливало его изнутри, и я это видел. Чувствовал.

— А тебе, Марк... тебе тоже больно? — прошептал я почти в его губы. — Так больно, что ты сжимаешься по ночам, вспоминая мои губы... Так больно, что ты спустился вниз — просто потому, что я не пришёл?. Так больно, что...

Я не успел договорить.

Он сжал моё плечо сильнее — и другой рукой схватил за затылок.
Мы почти обнялись. Почти столкнулись лбами.
Ещё чуть-чуть — и...

— Израненная рука. Помощь в поместье. Игра в слабого, — выдохнул он. — Чтобы я тебя кормил... Это почти сработало. Почти задело.
Но я не люблю, когда из меня делают идиота.

Голос его был тихий, хриплый. Но сдержанный. До поры.

— Может, я не такой образованный, как ты.
Не такой, как твои любовники и поклонники...
Но я не идиот.

Он провёл пальцем по моему подбородку.
Я приоткрыл губы, сердце стучало в горле.

— Я не считаю тебя идиотом, — выдохнул я. Честно.

— А мне кажется — считаешь, — хмыкнул он. — В следующий раз, когда решишь играть раненого... хотя бы узнай, как долго болит и где. Симулянт из тебя ужасный.

Он резко оттолкнул меня. Встал.
След его пальцев на моей коже — будто ожог.
И всё равно мне его не хватало. Мне нужно было больше.

Нет, Марк. Ты не победишь.

Я тоже поднялся.
Без лишних слов, без стеснения — схватил его за ворот пижамы и притянул к себе.

Он не отстранился.

Он хотел.
Как бы ни притворялся, как бы ни возмущался — он хотел.

— Я не считаю тебя идиотом, — повторил я, глядя прямо в глаза.
— Я просто хочу тебя. Вот и всё.

Он ещё не успел ответить.
А я уже его поцеловал.