ГЛАВА 30. Марк
"Odi et amo. Quare id faciam, fortasse requiris?
Nescio, sed fieri sentio et excrucior."
— Gaius Valerius Catullus, Carmen 85
(«Ненавижу и люблю. „Как так?" — спросишь.
Не знаю, но чувствую — и этим терзаюсь.»)
28 марта, Бангкок
Марк
Я договорил с ним, повесил трубку — и только тогда понял, как сильно дрожат руки.
Как бешено колотится сердце. Как всё это время я... просто забывал дышать.
Тьютор. Человек, которому я доверял. Человек, которого я полюбил.
Оказался...
Обманщиком. Манипулятором. Почти чудовищем — если не совсем.
Я думал — вот он. Тот, кто не предаст. Тот, кому можно довериться.
Я думал — нашёл.
А оказалось...
Снова обман.
Снова мимо.
Удалить чужое сообщение?
Написать от моего имени другому человеку?
Подстроить сцену в квартире? Следить за мной?..
Это ведь не просто «слишком».
Это — болезнь.
Это — диагноз.
Это не про любовь. Это про обладание.
Про контроль. Про полное подчинение — без права на голос. Без права на личность.
Я не смог встретиться с ним лично.
Мне было страшно.
Я слишком слаб перед ним.
Боялся, что он начнёт играть —притворяться, юлить, вздыхать, как он умел.
Переворачивать всё с ног на голову.
А я не устою.
Не пойму, где он — настоящий, а где — снова лишь желание прогнуть.
Приручить.
Оставить рядом.
Любой ценой.
Я запутался.
Я хочу ему верить...
Но я так же хотел верить Ому, когда он мне изменял.
Я так же верил приёмным родителям, когда они говорили, что будут любить меня.
Везде — обман.
Везде — люди, которые используют.
Кто — ради удобства.
А кто — как Тьютор. Зачем?
Азарт?
Азарт, который потом стал чувствами?
Чувствами, которые стали любовью?..
Любовью, что сжигает до тла.
Которая не умеет уважать. Не знает границ.
Но ведь это же любовь... — ныло моё сердце.
Но боль была сильнее.
Когда я всё это узнал, мне стало страшно.
По-настоящему.
Холод пробежал по позвоночнику, и дыхание перехватило.
Но страх пришёл не сразу. Сначала — недоверие. Потом растерянность. И только потом — испуг.
Я сидел с Омом в кафе. Вечер. Усталые огни улицы, запах кофе, чужие разговоры за соседними столиками. Он говорил, что Тьютор уволил его. Предупреждал быть осторожным.
Я слушал в пол-уха.
Я и сам знал: Тьютор непростой. Я это видел. Замечал. Но мысли мои были не о том.
Я думал, почему он не звонит и не пишет уже неделю.
Сказал, что уехал в Европу. Это правда? Или что-то скрывает?
Я скучал. Сильно. Я надеялся: как только перееду в поместье, увижу его. Но не случилось.
Я не только не увидел его — я потерял его на целую неделю.
Одно короткое смс. И всё.
Но ведь он вернётся? Вернётся, правда? Будет со мной.
А если нет... я сам поеду к нему в Бангкок. Предложу быть вместе. По-настоящему.
Неравенство? Деньги? Да я справлюсь. Постараюсь.
Ведь можно же быть равными в другом. В том, что важнее.
Я всё это прокручивал в голове, когда Ом вдруг сказал:
— Почему ты отменил встречу? А потом просто перестал отвечать на звонки?
— Я? — я оторвался от чашки, недоверчиво нахмурился. — Я не отменял. Я тебя ждал почти полчаса. А потом получил от тебя сообщение, что ты не придёшь.
Он удивлённо посмотрел на меня и медленно достал телефон. Новый. Я сразу это заметил — другой чехол, чистый экран.
Открыл переписку.
— Я не мог тебе ничего написать. Я потерял телефон. У меня дома прорвало канализацию — сантехники из домоуправления не отпускали, всё пытались починить. Но утром, перед тем как я его где-то посеял, я получил от тебя сообщение. Ты сам всё отменил.
Я нахмурился. Тоже достал телефон. Открыл Line. Показал ему.
— Я ничего не писал. Последнее сообщение — от тебя.
Он повернул ко мне экран. Я прочитал. И стало холодно.
From Марк: «Нам больше не о чем говорить. Встреча отменяется. Не пиши мне и не звони».
Мои пальцы побелели на телефоне. Ом нахмурился, вчитываясь в сообщение, будто отправленное им.
— Я этого не писал... А ты — не писал вот это. Странно... Но тогда объясни: почему я не мог до тебя дозвониться? Даже вчера.
Он поднял на меня глаза.
— Пришлось звонить с другого номера. Ты меня что — заблокировал?
— Я? — я горько усмехнулся. — Нет, конечно. Больно надо... — добавил тише, почти устало.
Ом молча нажал на вызов — на моём имени.
У него пошёл гудок.
А у меня — ничего. Ни экрана, ни вибрации. Ни намёка, что кто-то вообще звонит.
Я повторил. Вызвал Ома. Та же картина: гудок идёт, а его телефон молчит.
Мы переглянулись. Без слов.
А потом — почти одновременно — открыли настройки.
Вы проверяете чёрные списки? Обычно нет. Там рекламщики, спамеры, назойливые бывшие. Добавил — и забыл.
Я открыл.
И увидел: Ом был у меня в чёрном списке. А я — в его.
Мы оба замерли. Он поднял на меня глаза:
— Я тебя не блокировал.
— Я тоже нет, — сказал я медленно. Но голос звучал чужим. Слишком ровным.
И вдруг... внутри всё похолодело.
— Ты сказал, что потерял телефон? — спросил я осторожно.
Нет... Нет, это не может быть он.
Ты же не мог залезть в мой телефон, Тьютор...
Ом кивнул:
— Да. Потерял. В тот день был просто ад... Прорвало канализацию — вода повсюду, соседи в панике, сантехники бегают, как угорелые. Не до телефона было. Может, кто-то и стащил... а может, сам где-то оставил. Как теперь доказать?
Он вздохнул, провёл рукой по затылку:
— Я потом просто купил новый. Восстановил номер, свой Line — переписка сохранилась. Но когда пытался тебе позвонить... ты не отвечал. Я правда хотел узнать, как ты, после смерти Раяна. Вот, смотри, — он показал мне череду недошедших сообщений, — звонил, писал. Ни разу не ответил. Я тогда решил, что ты... занёс меня в чёрный список. Что не хочешь больше со мной общаться.
Он замолчал, а потом добавил уже тише:
— Я всё понял. И не стал лезть. Не стал настаивать.
Он опустил глаза, а потом продолжил:
— А потом я узнал, на кого ты будешь работать. Панчай сказал, видел его в Бангкоке. И тогда я понял — это знак. Найти тебя, попытаться. Хоть как-то. Предупредить. Извиниться. Объясниться. Закрыть это... по-человечески.
— За что? — отозвался я холодно. — Как оказалось, всё это — просто недоразумение.
Его извинения звучали как пыль. Как будто опоздал на поезд лет на десять.
— Как за что? — он поднял на меня глаза. — За то, что мучил тебя три года. За то, что был трусом. За то, что не знал, чего хочу. А когда наконец понял — стало поздно. Ты уже вычеркнул меня. Я оказался в чёрном списке.
Он усмехнулся — глухо, безрадостно.
— Ты даже не представляешь, как я жалел. Как переживал. Когда умер Раян, а ты не ответил на звонки, я хотел приехать в поместье. Просто... увидеть тебя. Узнать, как ты. Но... струсил. Вот такой я. Годен только в мусорное ведро — или в твой чёрный список.
Я нахмурился.
Все эти слова — раньше, может быть, и разбили бы меня. Или наоборот — согрели.
Но сейчас... они ничего не значили. Ни одна эмоция не шевельнулась. Всё это — давно в прошлом.
Да, он действительно тянул меня вниз все эти три года. Но сейчас... это было неважно.
Мне было не до него.
Ужас поднимался из живота всё выше. Как чёрная лиана, он вился вдоль позвоночника, прорастал под кожей, лишал дыхания. Забирал жизнь.
Если моя арифметика верна...
Тьютор.
Только он мог...
Только у него был доступ к телефону. Это же случилось тогда... когда я ему отказал. А потом сам пришёл к нему.
Человек, которому я открылся. Которому доверился.
Которого, чёрт возьми, любил— оказался ещё хуже. Ещё подлее, чем Ом.
И вот это — пугало по-настоящему.
Меня пробрало до костей.
Будто холодный сквозняк прошёлся внутри — тихий, бесшумный, но смертельно точный.
В груди стало тесно. Очень.
— Всё в прошлом, Ом, — произнёс я наконец. Голос прозвучал чужим, отстранённым. — Нам надо было закончить это давно. Я сам не мог... а теперь — помогли.
Он вскинул брови, сморгнул.
— Кто помог?.. Тот кто отправил сообщения? Кто это сделал?
Я отвёл взгляд в сторону.
— Уже не важно. Всё равно ничего не вернуть.
Мы ещё немного поговорили. Словно отрабатывали последнюю сцену чужого, давно забытого спектакля. Ом снова попытался заговорить «о нас», но я сразу оборвал. В этом «нас» больше не было ни смысла, ни жизни. Он уехал, а я сел в машину и поехал обратно в поместье.
Ночь прошла в молчаливой борьбе.
Я не спал.
Сидел у окна, перебирал в голове каждую мелочь.
Перечитывал старые сообщения.
Вспоминал даты, голоса, тени. Всё, что тогда скользнуло мимо сознания, теперь всплывало — ярко, чётко, до боли.
Тогда я был весь в бинтах. В тумане: обезболивающие, усталость, полусон, полузабвение. Но даже сквозь это...
Память держала нужное. Я помнил. Почти всё.
Утром я вышел на работу.
Отработал весь день как в пустоте — без лица, без мыслей, на автомате.
А вечером просто сел в машину.
К нему? Нет. Я не был готов. Не готов встретиться с его глазами. Не готов услышать — ни оправданий, ни обвинений. Я выбирал пока не знать. Жить в этой зыбкой паузе: уже не вера, но ещё не окончательное предательство.
Я ехал в никуда, просто чтобы ехать. Чтобы мотор гудел, а не молчала тишина. Чтобы свет фар рвал темноту вместо пустого экрана в руке.
И как-то сам оказался в том переулке, где всё началось.
Он не изменился: тёмный, влажный, пахнущий сыростью и пылью.
Машину припарковал у обочины. Вышел. Медленно. Почти робко.
Пошел в бар. Тот самый.
Среда, вечер, полупустой зал. Я сел у стойки, не зная, что сказать, кого спрашивать. Заказал безалкогольное — всё-таки за рулём. И сидел. Просто сидел. Словно надеялся, что стены заговорят, что кто-то узнает, что кто-то скажет, что это всё — сон. Или наоборот — подтвердит худшее.
Я решил попытаться. Тут — я действительно ничего не терял. А вот по дороге сюда терял с каждым километром: сердце, веру, и, возможно, саму душу.
Но всё ещё надеялся. Ждал чего-то. Или кого-то.
Бармен вытирал стакан — лениво, рассеянно.
— Не могли бы вы освежить мне память? — спросил я. Он остановился, посмотрел в упор.
— Чем тебе помочь?
— В декабре... я был здесь. И заметил одного парня. Красивый. Необычный. Мне потом всё казалось, что увижу его снова... Но не увидел. Хотя много раз возвращался.
Бармен хмыкнул, усмехнулся.
— Тут много красивых парней. Тебе какой?
— Он... особенный, — сказал я и замолчал на секунду. А потом выдохнул: — Высокий. Стройный. Был одет хорошо, и дорого. Красивый до невозможности. Такие губы, что... ну, не оторваться. Ты понимаешь, о чём я.
Я достал купюру и положил её на стойку. Он глянул на неё, но не взял.
— Не знаю таких, — ответил просто. — И не советую искать. Такие красавчики — не по твоему карману.
— А по чьему? — спросил я спокойно и положил вторую купюру.
Бармен скользнул взглядом по залу. Затем наклонился ближе и понизил голос:
— Он ничей. Но хозяин очень хочет, чтобы был его. Так что совет — проходи мимо. Не нарывайся.
Я почувствовал, как внутри что-то обломилось. Пусто. Сухо. Сердце стучало — бармен ошибается. Это совпадение. Это просто фантазия.
— Ты уверен?.. Может, ошибся.
Бармен посмотрел на меня так, будто видел насквозь.
— А что, много таких, по‑твоему? Он у нас один. Слишком один.
Я выдохнул, будто получил по лицу. Хотел было уйти, но спросил напоследок:
— А имя? Назовёшь?
Бармен покачал головой, хмуро.
— Что бы потом валяться в подворотне? Нет уж. И тебе, мужик, совет — не заглядывайся. Он не простой. Очень не простой.
Я больше не спрашивал. Просто кивнул, сделал вид, что понял.
И уговаривал себя, что всё это — просто совпадение. Ну не может быть... У кого не бывает красивых губ? Таких. Таких, как у него...
Но внутри уже знал: ни у кого.
Вспомнилось, как тогда Тьютор не хотел идти в полицию. Как повёз меня к себе. Как вдруг оказался в том переулке. Спас.
Спас?
Зачем?
И вот на этот вопрос ответа у меня не было. Только тишина. И гул в висках.
Я вернулся в поместье.
Не спал всю ночь. Лежал с открытыми глазами, глядя в темноту, будто в ней мог найти хоть какой-то ответ.
Внутри всё горело.
Сначала — недоверие.
Потом раздражение.
Потом — злость.
А под утро — ярость. Такая, от которой хочется выть в подушку, крушить всё вокруг, разорвать себя изнутри. И его в придачу.
Мне казалось — всё. Конец.
Каждый момент между нами, каждое прикосновение, каждый взгляд — ложь.
Он говорил, что доверяет мне. Что я ему нужен. Что моё мнение важно.
А теперь, вспоминая его голос, я слышал не искренность — а мягкую, выверенную фальшь.
Улыбку, маску. Уловку. Обман.
Я задыхался.
Утром встал и, не раздумывая, достал чемоданы.
Собрал вещи — все. До последней рубашки, до зарядки от телефона.
Я уезжал. От него. Из этих стен, где мы никогда не было вместе, но я так хотел начать с ним что-то..
Куда? Решил — в столицу.
Ом снова написал. Он явно решил, что может меня вернуть.
А я — по какому-то странному, даже извращённому желанию, будто назло кому-то (самому себе?) — согласился пожить у него.
На диване, в гостиной.
Как будто это был просто ночлег. Как будто это имело значение. Сэкономлю на отеле, усмехнулся я тогда.
Выдержал две ночи. Не больше.
Он раздражал. Бесил.
Просто своим присутствием, голосом, привычками. Он мешал мне думать. Мешал страдать по нему — по Тьютору.
А я хотел страдать.
Хотел обжигаться его именем в мыслях. Пока боль не выжжет всё.
Съехал в гостиницу. Адрес не сказал.
Ому — на последок коротко: не звони, не ищи. Послушается ли? Очень надеюсь.
Тьютор объявился быстро. Я не хотел отвечать. Не хотел его слышать. Я был не готов. Я себя боялся, а ещё сильнее его власти надо мной.
Игнорировал звонки.
Злость кипела так сильно, что казалось — ещё немного, и сорвусь.
Разнесу всё, если услышу его голос.
А потом — тишина.
Шесть дней. Ни звука. Ни попыток. Ничего.
Как будто вычеркнули.
Я ждал.
Пока дыхание стало ровнее. Пока злость выгорела до тлеющих углей.
А потом сам позвонил.
Это было всё, на что я был способен.
Максимум, что мог сделать, не потеряв себя окончательно.
После разговора стало только хуже.
Голос. Слова. Его «я люблю тебя».
Как же я хотел в это поверить.
Но знал: эта любовь — не про нас.
Она про него.
Про контроль. Про власть. Про то, что я — вещь.
Не человек. Не партнёр.
Кто обманет раз, обманет снова.
И я спросил себя: почему так со мной? С самого детства.
С тех пор, как родители погибли в автокатастрофе.
Мне было четыре. Я их не помню.
У меня нет их фотографий. Нет записей, писем, случайных мелочей.
У меня вообще нет ничего от них.
И, кажется, нет их любви.
Она же была?
Но умерла вместе с ними.
А вот двери приюта я помню.
Тяжёлые, деревянные, с ржавыми петлями.
Высоко в горах. Сырость. Холод.
Запах мокрых матрасов.
Запах клейкой сладости — и руки настоятеля.
И его голос. Не ласковый, нет.
Сладкий. Приторный.
— Марк, дорогой, тебе у нас понравится, — сказал он тогда. Это была первая ложь.
Ничего мне там не понравилось. Общие комнаты, по одному одеялу на троих.
Безвкусная еда. Нищета. Толпа таких же потерянных детей.
Был Крит. Тот кому было ещё хуже чем мне. Тот, кого все сторонились. А я дружил.
Он сбежал в пятнадцать. Я — «сбежал» по-другому. В одиннадцать меня усыновили.
Семь лет ада. Но даже к аду привыкаешь. Даже там учишься смеяться, играть, если ты ребёнок.
И вот — усыновление. Я был так счастлив. Пара. Уже в возрасте, лет под пятьдесят.
Они приходили к нам в течении нескольких месяцев, улыбались, играли с детьми.
Я и не думал, что выберут меня. Кожа слишком смуглая. Худой. Молчаливый. Я боялся открыть рот — вдруг они услышат мой акцент и поймут, какой я «тупой ».
— Такой мальчик хороший, — умилялась женщина, когда мы все были в кабинете настоятеля. Взрослые — сидели на стульях, я — стоял, с опущенной головой, глядя в пол.
— Чуть откормить — и глаз не оторвёшь.
Муж кивал. Взял меня за руку — тёплая, сухая ладонь.
— Ты ведь хочешь маму и папу? — говорил он. — А мы хотим такого сына, как ты. У тебя будут братья и сестрички. Мы дружная семья. Мы будем тебя любить.
Я кивал.
Улыбался.
Молчал.
Верил — тихо, с надеждой. Что меня можно любить. Что кому-то я нужен.
— Он здоров? — спросила женщина.
Я хотел сказать: «Я сильный. Я почти не болею. Я не умный, но буду стараться. Пожалуйста, только полюбите меня».
Но слова застряли где-то в горле.
Настоятель ответил холодно:
— Давайте поговорим без него.
Я вышел в коридор. Стоял там — тишина, серые стены.
Он же сказал, что я здоров? Что я хочу к ним? Он сказал?
И каждый вечер после — я молился. Чтобы они выбрали меня.
Они выбрали. Но всё, что обещали, оказалось ложью.
Месяц прошёл — и сказка рассыпалась. Дом был полон детей. Нас восемь. Разных возрастов, почти все больные.
Как только соцработник отметил галочку, что «условия хорошие», — всё закончилось.
Семья? Нет. Эксплуатация.
Они брали детей ради пособий. Чем больнее ребёнок — тем дороже.
Я попал к ним случайно. Они думали, что я аутист — в приюте я почти не разговаривал, а наставник их обманул.
Когда поняли, что я «нормальный» — было уже поздно вернуть. Тогда бы отобрали и эти деньги.
Меня выбрали не потому, что я был хороший.
Не потому, что им понравился.
Они выбрали, думая как раз наоборот — что я бракованный. Что я не такой. Осознание это, ещё долго отправляло мне жизнь.
Меня били.
Ругали.
Говорили, что я обуза.
Мальчик Марк верил в семью — а получил холодные руки и крики.
Вот и семья. Вот и счастье.
Когда они приходили в приют — были другими.
Добрыми. Мягкими. Ласковыми. Улыбались так тепло, что я верил: да, они меня полюбят.
Точно так же, как улыбался Тьютор.
Тепло.
Нежно.
И вот так всегда: за улыбкой — пустота.
Говорят, мы притягиваем тех, кого заслужили. Значит, по жизни я заслужил таких людей.
Мы переехали на Филиппины. «Отец», если его можно так назвать, был филиппинцем — вот туда и вернулся.
Семь лет я прожил в их доме. И как только стал совершеннолетним — ушёл.
Навсегда.
Больше их не видел. На прощание я сказал матери:
— Спасибо. Хоть кормили.
Она кивнула, затянулась сигаретой.
— Не забывай присылать деньги.
Я ничего им не присылал. За семь лет они и так заработали на мне достаточно. Хотя всегда твердили, что это мы, дети, «высосали из них все соки».
Я этого не видел. Никогда. С братьями и сестрами, тоже порвал все связи. Не смог их полюбить, как и не смогли они меня.
Вернулся в Таиланд. В Бангкок.
Со сломанным сердцем — но с какой-то глупой надеждой на счастье.
Работал. Пытался учиться — не закончил. Снова работал. Много. Без сна. Без пауз.
А потом попал к Райану.
И только теперь понимаю: самые счастливые годы моей жизни были с ним.
Только там я был по‑настоящему нужен. Только там был дом.
А всё, что было потом — Япония, его улыбки, Новый год... оказалось ядом, подкрашенным в сладость.
Приёмным родителям я был нужен — ради денег.
Ому — потому что он меня хотел. Но боялся себя.
А Тьютору...
Тьютору — потому что он решил, что я должен быть его.
А я где во всём этом?
Ответа не нашёл.
И, наверное, его и не было. Как не было меня — для них.
***
Я вышел из гостиничного номера и пошёл вниз. Следят за мной или нет? Какой же абсурд.
Зачем он это делает? Я ему так нужен — или это просто контроль? Мания?..
Я свернул за угол, невольно обернулся. Всё время крутилось в голове: он же знал про Ома.
Знал. Значить следит.
Надо уезжать. Куда? Я не знал.
Прошла неделя. Я не выдержал.
Сел в машину — и уехал. Без сбора вещей, без плана. Просто — поехал. В горы.
Туда, где прошло детство. Где рос. Где мерз, где мечтал вырваться. Теперь — вернулся. Добровольно. Сам.
Там много ферм. Много работы. Руками. Телом. Такой, после которой не остаётся ни сил, ни мыслей.
Может, если свести пальцы мозолями и отбить спину до ломоты — я смогу забыть его? Разлюбить?
А если нет?
Я не знал. Не думал. Не хотел думать. Просто набрал на навигаторе точку — и нажал на газ.
Пусть дорога выжжает из меня всё. До тишины. До пустоты. До забвения.