ГЛАВА 14. Номер четыре
Тьютор.
Я буквально уложил его в свою кровать и приказал не шевелиться. Марк усмехнулся, щурясь от боли. После нашей активности у него снова разболелось всё тело — два шва разошлись, и я уже собирался вызывать врача, чтобы тот приехал и всё заново зашил.
— Тьютор, не включай заботливую мамашу, — протянул он, прикрывая глаза. — Нужно просто обработать рану, наложить бинты. Я знаю, как это делается. Дай сделаю сам. Зачем кого-то дёргать в девять вечера из-за того, что я сам виноват и повёл себя глупо.
— Секс со мной — это не глупость, — тут же отрезал я, усаживаясь рядом. Он прикрылся простынёй до пояса, и я отлично видел красную полоску возле левого ребра. — Это я тебя довёл в ванной. Перестарался.
Он хрипло засмеялся:
— Согласен. Вина целиком на тебе. Бери за меня ответственность.
— И возьму, — легко согласился я.
Я уже оделся — правда, только в трусы. Он настоял. Сказал, что если я и дальше буду крутить попой перед ним, у него разойдутся все швы, и тогда придётся ехать в больницу. А он больницы не любит. Я — тоже.
— Ладно, давай тогда я тебя перевяжу как смогу, и пойдём ужинать.
— Вот от этого я точно не откажусь. Я голодный, как зверь.
Он заулыбался — по-детски, искренне. Я подался к нему и поцеловал. Я люблю целоваться. Но кажется, у Марка на это особый пунктик. Он не отрывался от моих губ почти весь вечер. Даже когда трахал меня, умудрялся целовать. Теперь мои губы были распухшими, красными и обкусанными. На что он заметил: «Так даже вкуснее».
Он тяжело задышал, запустил пальцы в мои волосы. Но я отстранился — с улыбкой. За последние часы я почти не переставал улыбаться. И стонать тоже. А ещё... я забыл играть. Точнее, даже не так — я забыл, где заканчивается игра и начинается что-то настоящее. Да, я получил то, чего добивался. Но это же ещё не конец. Я должен был удерживать искру, сохранять напряжение, его увлечённость мной. А я просто был с ним.
С ним — таким большим, тяжёлым, сильным мужчиной. В которого я сегодня ночью завернусь и засну.
Тепло. Надёжно. И можно будет закрыть глаза и представить, что я тоже в его списке. В списке номер один. Не Ом, не Раян, не его семья, которую я пока не знаю. А я.
Обман? Пусть. Но если кажется, что это правда — как понять разницу?
Я встал, сказал, что схожу за всем необходимым, натянул футболку и шорты — и вышел из комнаты.
Вернулся я только через полчаса. Задержался — не сразу нашёл всё, что нужно. Горничная тоже не могла вспомнить, где аптечка, в итоге я сорвался и прикрикнул. Она испуганно исчезла, но вернулась быстро с бинтами и мазью. Потом я заглянул на кухню — попросил, чтобы через полчаса накрыли обильный ужин: мясо, гарнир, обязательно что-нибудь сладкое.
Когда я зашел в комнату, он уже спал. Тихо посапывал, раскинувшись на моей широкой кровати. Я нахмурился.
И когда это он заснул? Рану ещё обработать, поесть, а с его комплекцией — питаться надо регулярно. Потом я собирался укутать в него...
Я осёкся.
Все эти мысли пронеслись, как вспышка. Я даже вздрогнул. Что это вообще сейчас было?
Я хочу его внимания?
Меня всерьёз расстроило, что он не дождался меня?
Тьютор, соберись. Да, у него большой член, но это не повод сходить с ума.
Это разозлило. Подошёл и не слишком осторожно сел на край кровати.
Он тут же проснулся — зажмурился, протёр глаза. Такой большой, сонный кот.
Я завис, просто глядя на него.
— Я что, заснул? — пробормотал Марк, медленно моргая.
— Ага. А тебе ещё раны обрабатывать. Давай, рассказывай, как это делать.
Он кивнул, но явно ещё не до конца проснулся. Медленный, тёплый, немного растерянный — как будто мыслями был где-то далеко, ещё не здесь.
— Сейчас...
Он потянулся, пытаясь приподнять подушку, но у него не вышло. Я наклонился, чтобы помочь, и в этот момент он резко обхватил меня за талию — откуда у него только силы взялись — и притянул к себе.
Его руки были крепкими, цепкими. Он прижал меня, не давая вырваться. Я даже не стал особо сопротивляться — только засмеялся, немного вяло, почти игриво.
— Ты чего? — выдохнул я, делая вид, что пытаюсь освободиться. Не по-настоящему.
— А что, нельзя? — ответил он, не отпуская. И посмотрел на меня.
Только посмотрел. В упор.
И в этом взгляде вдруг стало слишком много всего. Он не целовал меня, не гладил, не говорил ничего лишнего. Просто лежал, и смотрел. Свет с потолка падал на его лицо — всё ещё чуть сонное, небритое, мягкое — но глаза... глаза были другими. Острыми. Пронзительными. Слишком живыми для полусна.
Он не моргал, не улыбался. Просто вглядывался в меня — спокойно, внимательно, что-то выискивая. Не тоска, не нежность. И даже не вожделение. Что-то ещё.
Вопрос?
Сомнение?
Разочарование?..
Нет. Ни того, ни другого. Он просто изучал меня. Вбирал. Как запоминал.
И это сбивало с толку. Это было слишком открыто. Слишком прямо.
Это пугало. И — чёрт побери — возбуждало.
— Почему ты так смотришь? — всё же выдохнул я, когда он немного ослабил хватку, и я смог опереться на руки, чтобы не давить ему на грудь.
— Потому что до этого ты так смотрел на меня. Все эти дни.
— Когда это я на тебя так пялился? — буркнул я, морщась, не до конца понимая, к чему он ведёт.
— Всегда. — Его голос был ровный. Уверенный. — И я всё пытался тебя разгадать.
— И что, получилось? — спросил я, прищурившись. Сел ровнее, достал бутылку с анестетиком.
Так было проще — говорить, думать, держать фокус. Потому что я до сих пор не решил, какую из своих масок надеть. А может, просто забыл её в кабинете. И теперь вот сижу, пытаясь понять — достать ли запасную, или рискнуть остаться без неё.
— Неа. — Он усмехнулся, не отводя взгляда. — Наверное, это невозможно.
Он подался вперёд, взял у меня из рук ватку и тюбик, налил нужное количество, протянул обратно.
— Проведи по ране. Только не дави. Потом — заживляющая мазь. И аккуратно бинт.
— Хорошо.
Я послушно кивнул, начал делать всё, как он сказал. Глаза мои были сосредоточены на его ране. А его — на мне.
— Ты меня смущаешь, Марк, — признался я, не поднимая взгляда. Решил, что сейчас лучше быть где-то посередине — между правдой и игрой. Так безопаснее.
— А ты меня пугаешь.
Я резко вскинул голову.
— Почему?
— Ты знаешь? Знаешь, почему я остался? Почему передумал? Почему сорвался?
«Знаю», — хотел ответить.
Потому что тебя кинул Ом. Потому что ты услышал разговор горничной — подстроенный мной. Потому что я всё продумал до мелочей.
Но я промолчал.
Пусть скажет сам.
Послушаю его версию.
— Потому что ты сделал то, чего никто никогда не делал для меня, — сказал он просто.
— Что именно? Накормил и врача вызвал? — хмыкнул я, начиная обрабатывать рану. Аккуратно, медленно. Он втянул живот, сжал пальцы в кулак — но не издал ни звука.
— Это тоже... но не это. Твоя забота — с неё всё началось. С неё я впервые стал думать о тебе по-другому. Но настоящим триггером стал твой поступок с поставщиками.
Я замер.
Он не мог об этом знать.
Не должен был.
Он услышал разговор — вот это не входило в планы.
Это та часть меня, которую я прячу. Не потому что стыдно.
Наоборот — я ею горжусь.
Но она не для чужих глаз.
Это — то, что делает меня мной.
Безжалостным. Расчётливым. Холодным, когда нужно.
И я не хочу, чтобы люди из "списка" это видели.
Любого списка.
— Ты о чём? — попытался отыграть я, нацепив маску равнодушия.
Но он не дал.
— Я не знаю как, и даже не совсем понимаю, зачем ты это сделал... но ты заставил их заплатить. Раян сказал ещё три дня назад, что всё уладилось. А сегодня я услышал, как ты с ними разговаривал. По телефону.
Я медленно поднял на него глаза. Ждал — упрёка, осуждения. Может, страха. Но он смотрел серьёзно. Спокойно. Его взгляд был твёрдым. Честным.
— Это что-то во мне задело. Может, я себе что-то придумал... Но это было так...— Он коснулся моего лица, ладонью, очень бережно. — Так сильно. Так близко. Ты помог, даже когда тебя об этом никто не просил. Твоя злость, твой голос, твои глаза, когда ты с ним говорил — это было нечто большее. Это была не просто забота. Это была забота, обернутая в страсть.
Что-то внутри меня хрустнуло. Тихо.
Забота, обернутая в страсть.
Его возбуждала моя жестокость. Моя злость ради него.
Все мои маски — одна за другой — посыпались на пол.
И ни одну не удалось поднять.
Робкий Тьютор закатился под кровать.
Весёлый и беззаботный — спрятался за штору и прикинулся пылью.
Соблазнительный, с прикушенной губой, вообще сбежал в другую комнату.
Я остался без всего.
Надо что-то сказать. Хоть что-то.
Но я просто сидел.
Без слов.
Рука всё ещё лежала у него на ране. А я просто смотрел. Смотрел на него — и не знал, кем я ему становлюсь. И кем становится он.
— Проснись, — рассмеялся Марк. — Я что-то не то сказал? Если что, я на тебя не сержусь, что ты полез не в своё дело. Наоборот — благодарен. Это был комплимент.
Он подмигнул, и я наконец очнулся.
Рука сама дотянулась к маске весёлого Тьютора — и натянула её обратно.
— Тебя заводят деспотичные натуры? Хочешь поиграть в хозяина и раба? — усмехнулся я и снова сосредоточился на обработке раны.
— Если рабом будешь ты, — немедленно парировал он.
— А вот это — нет, — отрезал я.
Воздух снова стал комнатной температуры.
Руки больше не дрожали. Маска надёжно скрывала лицо...
Я обмотал его бинтом, помог одеться. Мы снова целовались — почти перешли к сексу...
Но я остановился.
Есть хотелось не меньше, чем его.
— Пошли, ты мой ненасытный, — хохотнул я, помогая ему подняться.
Он был голый. Я совсем забыл. Точнее... просто это перестало иметь значение.
Его член покачивался между ног, уже слегка напряжённый.
— Ты это специально? Я есть хочу, а не трахаться.
— Ты уверен? — мурлыкнул Марк и погладил меня по заднице. Его член ткнулся в меня через ткань моих шорт. — Мы можем быстро...
— Быстро не получится, ты прекрасно знаешь. Не в четвёртый раз за полдня. И я тебе, между прочим, только что швы залатал. Пошли. Лучше.
Но этот гад, вместо того чтобы подняться, просто лениво гладил свой член.
Такой большой... такой наглый.
Я сглотнул. Рука сама потянулась к тумбочке — там должна была лежать конфета в яркой обёртке. Пусто.
Чёрт. Забыл её в кабинете.
Облизал губы — во рту скапливалась слюна.
Ну ладно... если он может подождать.
И вдруг он резко развёрнулся:
— Пошли ужинать. Я очень проголодался.
— Бля, — выругался я.
Он рассмеялся, не оборачиваясь, и вышел из комнаты.
Мы спустились вниз. Стол уже был накрыт — тайские блюда, ароматные, яркие. Я люблю нашу кухню. Надеюсь, он тоже.
Сели. Я — во главе небольшого стола, всего на шесть персон. Он — рядом, по правую руку.
— Как твоё плечо? — поддел он меня. — Тебя кормить или сам справишься?
— А ты бы покормил, если бы я сказал, что болит?
— Я бы тебе не поверил. Но покормил, — ответил он спокойно.
Я растерялся. Маска слетела, но я успел натянуть её обратно.
Соблазнительно улыбнулся:
— Тогда корми.
Он только покачал головой, но еду положил сначала мне, потом себе. В итоге мы так и не кормили друг друга с рук — неудобно. Зато мы смеялись, шутили, болтали.
Вели себя так... будто мы пара. Или любовники.
Я победил. Я получил его. Он мой.
И всё равно... что-то давило в животе, не давало выдохнуть.
Совесть? Нет, смешно.
Скорее, тихий шёпот внутри: «А ты уверен, что он считает так же ...»
Мы поднялись в комнату.
Поцеловались.
Мои губы ныли — всё ещё чувствительные после всего.
Но мы не спешили.
Теперь всё было иначе. Тише. Медленнее. Без голодной спешки, как в кабинете. Не хищно, как в душе.
Тут — по-настоящему. Почти нежно.
Мы раздевали друг друга медленно, почти церемониально.
Я скользил ладонями по его телу, тянул футболку через голову, касался горячей кожи, вдыхал его запах — тепло, мыло, немного лекарств.
Он снял с меня рубашку, целуя между лопаток.
Мы смеялись тихо, будто стеснялись.
Я уложил его на кровать, склонился над ним. Он хотел перевернуть меня, но я поймал его запястье и прошептал:
— Я всё сделаю. Если снова разойдётся шов — придётся вызывать врача. Хочешь, чтобы тебя увезли прямо с постели?
Он хмыкнул, поддался.
Я целовал его медленно. Не ртом — собой.
Касался каждой части: плеч, ключиц, шеи, груди.
Щетина тёрлась о мои губы, покалывая. Я скользнул ниже, прошёлся по соскам — языком, потом чуть прикусил.
Он выгнулся. Молча.
Его тело отзывалось на каждое касание.
Я добрался до живота — целуя пупок, гладя его пресс, обходя бинты у рёбер. Всё остальное — подчинялось мне.
Ни один мускул не остался без внимания.
Ни одна зона — без желания.
Я опустился ещё ниже, туда, где густые чёрные волосы обрамляли член — уже твёрдый, горячий, тяжёлый.
Он прижимался ко мне, давил в пах, просился в рот.
Я поцеловал основание.
Раздвинул его бёдра.
Стал лизать — медленно, с нажимом, чуть глубже, затягивая.
Облизал его яйца, пососал их, гладя ладонью его внутреннюю поверхность бедра. Вторая рука уже нашла путь к ягодицам — я водил пальцем вдоль складки, кругами, то нежно, то нахально.
Он застонал.
— Я хочу тебя, конфетка, — выдохнул он.
Я замер.
Это слово — конфетка — ударило в память.
Так называли меня в универе.
Так называл Кенмин. Пару бывших. Один раз — друг.
Но от него... прозвучало по-другому. Впервые.
Точно. Теплее. Почти трогательно.
Я посмотрел на него снизу вверх — губы влажные, пальцы всё ещё ласкали.
И сказал:
— Да. Я сладкая конфетка. Слишком сладкая. Вредная. Но от меня не отказываются.
Он усмехнулся. Погладил мои волосы.
— Я готов даже зубы себе испортить об тебя, если уж на то пошло.
— Только не подавись, — хмыкнул я.
И взял его в рот.
Медленно.
С нажимом.
Язык скользил вдоль вен, обвивал головку, втягивал.
Он тяжело дышал, сцепив пальцы в моих волосах.
Потом вдруг потянул меня за бёдра, развернул — моё лицо осталось на его члене, а задница у его рта.
Он раздвинул мои ягодицы и начал лизать — уверенно, глубоко.
Влажный, ритмичный язык, тёплое дыхание, легкое посасывание.
Я застонал, чуть проглотил его — и он среагировал: усилил давление, добавил пальцы. Один... потом второй.
Я подался ему навстречу, ещё глубже.
Мокрые звуки, слюна, дыхание, стон — всё перемешалось.
Между нами не было воздуха.
Только вкус.
Желание.
И это ощущение: мы принадлежим друг другу. В этом моменте — точно.
Но мне хотелось большего. Хотелось снова почувствовать его внутри.
Я отстранился, потянулся к тумбочке за смазкой и презервативами. Щёлкнул замочек, выдвинул ящик — и тут Марк повернул голову. Его глаза округлились, а рука тут же потянулась к содержимому.
— Ни фига себе... — пробормотал он, вытаскивая одну игрушку, потом другую. Через минуту весь матрас был усыпан моими вибраторами и прочим. Он рассматривал их, будто ребёнок новый конструктор. И напрочь забывал, что мы вообще-то собирались трахаться.
Я уже начал смазывать себя сам, но при этом наблюдал, как он вертит в руках стеклянный дилдо.
— Блин, зачем тебе столько вибраторов? У тебя же дырка одна, — сказал он почти искренне.
Я фыркнул, хотел выхватить игрушку, но он успел включить её — и по комнате разнёсся характерный гул.
— Слушай, я понимаю, ты из деревни, — протянул я, закатывая глаза, — но ты что, никогда не видел вибратор?
Я потянулся забрать у него, но он ловко убрал руку и продолжил вертеть в пальцах, щёлкая кнопкой, меняя режимы.
— Никогда, — признался он совершенно спокойно.
Я уже надел на него презерватив и готовился усаживаться, когда он включил самую мощную скорость и протянул мне игрушку.
— А он только вибрирует? Но не двигается туда-сюда? Это ты должен делать?
— Господи... — простонал я, вырывая из его рук вибратор и выключая его. — В следующий раз покажу наглядно, как это работает. У меня там ещё кольца для члена есть. Прям для тебя.
— А это зачем?
— Марк, не беси меня. Тебе сколько лет? Пятнадцать?
— Мне тридцать один, — совершенно серьёзно сказал он. — Но что я могу поделать, если всё это прошло мимо меня?
Я расхохотался, потом склонился и жадно поцеловал его. Его губы были тёплые, чуть пересохшие, жадные — и в тот момент Марк перестал быть любопытным мальчишкой с игрушками. Он снова стал мужчиной, которого я хотел.
Я прижал его к матрасу и оседлал, скользнув на его член. Его руки легли мне на бёдра, крепко, жёстко, так что я застонал, выгибаясь. Он вошёл глубже, и я почувствовал, как всё внутри сжимается от боли и наслаждения одновременно. Казалось, он давил прямо в живот, вгрызался в меня всей своей тяжестью. Я закинул голову назад, волосы прилипли к вискам, дыхание сорвалось.
— Чёрт, — выдохнул он, двигаясь навстречу, — ты такая тугая, детка...
Я только выгнулся сильнее, впиваясь ногтями ему в грудь.
— А ты... слишком большой, — прохрипел я, и в то же время подался вниз, глубже принимая его.
Мы двигались в одном ритме: его толчки снизу били в меня, я скользил по нему, чувствуя, как простата снова и снова вспыхивает огнём.
— Так зачем кольца? — вдруг выдохнул он между стонов, будто решил продолжить разговор. Его бёдра не останавливались, он таранил меня всё сильнее, но при этом находил силы спрашивать.
— Чтобы не так быстро кончать... и чтобы было жёстче, — выдавил я, облизнув пересохшие губы.
— А-а... понятно, — кивнул он, словно это обычная лекция. — А что ещё есть?
Я застонал громче, схватился за его лицо и заставил смотреть в мои глаза.
— Блядь, Марк... заткнись.
Он усмехнулся, но подчинился, только ускорив движения. Его член разрывал меня, я больше не мог держать ритм, просто катался по нему, вжимаясь в его грудь. Слёзы блеснули в уголках глаз — от слишком резкой смеси боли и оргазма, и я взорвался. Кончил, даже не касаясь себя, с его членом глубоко во мне. Мышцы сжались так, что он сам застонал сквозь зубы, прижимая меня к себе.
Я рухнул на него, тяжело дыша, всё ещё чувствуя, как он продолжает двигаться внутри, не давая мне выдохнуть до конца.
— Твою мать... — прохрипел он, прижимая меня ближе. Его движения стали рваными, грудь вздымалась в такт.
— Давай, — прошептал я ему в губы, обхватывая его затылок. — Кончи в меня.
Он застонал и толкнулся так резко, что я снова выгнулся дугой. Его тепло разлилось внутри — глубоко, плотно. Он замер, дрожа, вцепившись пальцами в мои бёдра. И только спустя пару секунд притянул меня к себе, уронив на свою твёрдую грудь.
Я лежал, слушая, как его сердце бьётся почти в унисон с моим. Мы оба были выжаты досуха, и только его руки продолжали гладить мою спину — медленно, будто боялись отпустить.
— Скажи честно, — выдохнул он с усталой улыбкой, — кольца и правда работают?
Я не удержался и рассмеялся.
— Ты неисправим.
— Ну... мало ли, — лениво пожал он плечами и поцеловал меня в висок.
Я засмеялся. Моя щека скользнула по его шее, кожа тёплая, влажная. Мне не хотелось отрываться. Хотелось остаться так — в касании, в теле, он во мне.
Я прикусил губу, чувствуя, как его пальцы лениво скользят вдоль моего позвоночника.
— Ты куришь? — спросил я, потянувшись к тумбочке.
— Нет.
— Ты не против, если я закурю?
— Нет.
Я достал сигарету, щёлкнул зажигалкой и сел, облокотившись на спинку кровати. Марк лениво поднялся, устроился рядом, плечом коснулся моего. Я вдохнул и выпустил дым в потолок.
— Давно куришь? — спросил он.
И вдруг — легко, почти неуверенно — взял сигарету у меня из пальцев. Сделал затяжку. Закашлялся, но сглотнул и выпустил дым... прямо мне в рот.
Он был горький, терпкий, с каким-то неожиданным привкусом сладости. Моего мужчины. Моего Марка.
— С семнадцати. Уже лет двенадцать, — ответил я.
— Много куришь?
Я взял сигарету обратно, затянулся, и выдохнул дым ему в лицо. Он поймал его губами, как будто ждал. Это выглядело пошло. И восхитительно.
— Нет. Пару сигарет в день. Могу бросить в любой момент... Просто не хочу.
— Так все курильщики говорят. А на деле — просто не могут, — усмехнулся он.
И снова выхватил у меня сигарету. Сделал затяжку и отодвинул мою руку, когда я потянулся забрать её.
— Спорим, ты не сможешь бросить? — усмехнулся он и снова затянулся, не отдавая мне сигарету.
— Что за детский сад? На слабо меня берёшь? — фыркнул я, качая головой.
Он, наконец, протянул сигарету. Я взял её обратно.
— Это другим сложно бросить. А я — всегда могу. Просто не хочу. Мне нравится курить. Я чертовски сексуальный тогда.
Я поднял голову, сделал затяжку и выдул идеальное кольцо дыма, нарочито медленно, надув губы. Знал, как это выглядит.
Большие губы, сигарета, полуулыбка — я был чертовски хорош в этом. И мне нравилось ловить его взгляд.
— Ты и без неё сексуальный, — легко ответил он, лениво откинувшись на подушку. — А с ней становишься...
Он замолчал, подбирая слово. Я посмотрел на него, прищурился, и снова выдохнул — прямо в его рот.
Он поймал дым, не отводя глаз, а потом потянулся и поцеловал меня. Глубоко. Медленно. С привкусом табака и чего-то ещё... чего-то, что пахло жаром.
— Опасным, — прошептал он против моих губ.
Я приподнял бровь. Он не стал ничего добавлять. Просто откинулся на подушку, прикрыв глаза.
Я затушил сигарету. Оказался ближе, чем планировал. Его рука легла мне на бедро, и мы замерли, почти не двигаясь.
Медленно. Молча. В этом дыму, в этом касании. Между нашими телами было меньше воздуха, чем между словами.
Он не отстранился. Всё было слишком близко. И слишком приятно, чтобы портить момент.
— Так что у тебя ещё есть за игрушки? — спросил он снова.
Я засмеялся, открыл второй ящик тумбочки и вывалил на кровать то, что там было.
— Бери, играйся, мальчик Марк. А я пошёл в душ...
Я затушил сигарету и встал. Он засмеялся в ответ, но не пошёл за мной.
Я помылся, вернулся — а он лежал, раскинувшись на кровати, и с серьёзным лицом рассматривал электростимулятор.
Устройство лежало в его ладонях, а на экране телефона он явно искал инструкции.
Я не выдержал и рассмеялся.
— Это не для этого, — покачал я головой, садясь рядом. — Ты его включал?
— А для чего? — Он приподнял бровь, не отводя глаз от странного прибора.
— У него, между прочим, шнур и насадки. Я сначала подумал, что это какой-то старый MP3-плеер...
— Мда. У тебя точно пробел в образовании. — Я забрал у него игрушку и телефон, положил их на тумбочку. — Я тебе покажу, как оно работает. Но не сейчас. Сейчас я хочу спать.
— А я не хочу.
— Хочешь. Просто не знаешь об этом ещё. Тебе надо отдохнуть.
Я уложил его на спину, лёг рядом. Он обвил меня руками, я положил ногу на него — прямо на пах.
Он вздохнул. Я — улыбнулся.
Руки, в которые приятно завернуться.
Он именно такой. Я знал.
***
Марк
Неделя — и я уеду.
Мы просто отлично проведём время — и всё.
Я забуду Ома. Или хотя бы перестану вспоминать.
Тьютор получит своё. Мы разойдёмся.
Главное — не увлекаться. Не заигрываться. Не усложнять, как я умею.
Он много для меня сделал. Я ему благодарен,
но не поэтому сейчас прижимаю его к себе — несмотря на боль в рёбрах,
несмотря на жар, несмотря на то, что удобнее было бы лечь по-другому.
Я с ним потому, что он мне нужен. Его свет. Его напор.
Его яркость и лёгкость,
которая только кажется простой.
Он мне нужен — как нужен я ему сейчас.
Может, чтобы спрятаться от чего-то.
Может, просто чтобы провести хорошее время.
А может — чтобы почувствовать заботу.
Ту, которой он щедро делится со мной.
Мы ведь все хотим любви. Или хотя бы её иллюзии.
Тепла, которое согреет, когда изнутри всё сжимается и болит.
Детка, это же просто секс...
Ты же понимаешь?
Секс — и щепотка тепла. Что может быть лучше?
Горсть любви?
Она же уже у меня есть.
...правда?