Глава 31. Бабушка

Конец мая- июня

Тьютор

Как я прожил эти два месяца?
Смутно помню. Всё словно в тумане — вязком, плотном. Бесконечная, ноющая боль. Сначала острая, режущая, а потом — фоновая. Как шум от вентиляции: мешает, но ты привыкаешь. И уже не слышишь. Только когда он внезапно стихает, осознаёшь, как глох всё это время.

Вот только моя вентиляция не замолкала ни на секунду. Ни днём, ни ночью. Ни на работе, ни во сне, ни в полной тишине. Я дышал этой болью, и она дышала мной.

Злость почти ушла. Почти.
После нашего разговора — той последней сцены и ночи, утопленной в бутылках виски — я ещё злился. Всё доказывал себе что-то, спорил в голове.
Что он не прав.
Что не понял.
Что должен был первым просить прощения.
Подумаешь — СМС. Я же спасал его. Его.

— Марк, — твердил я сам себе, — ты говоришь, что я чудовище? Что я не уважаю тебя, твои границы, твои правила? Что моя любовь — это гниль? Но она была. Есть. И всё, что я делал — я делал ради тебя. Я едва не обанкротил подрядчиков ради твоей победы. Я помог тебе стать увереннее. Я повёз тебя в Японию. Я...

Я продолжал проговаривать это снова и снова.
Но с каждым разом всё яснее вспоминалось и то, что делал он для меня.
Как верил. Как заботился — не так, как я о нём, не так открыто, но не менее глубоко: объятиями, тёплыми словами, искренней шуткой.
Своим восхищением.
Когда я был резким, когда хитрил, когда злость лезла сквозь костюм — он не пугался. Он продолжал видеть во мне человека. Любимого. Достойного любви.

Он верил мне.
Он... любил.
А может — всё ещё любит.
Я не знаю.

И не хотел спрашивать себя — а его уже не мог.
Злость сменилась грустью, потом тоской, а потом — вязкой, тягучей апатией, в которой я утопал.
Надо было жить. Надо было идти дальше. Забыть.
А я всё думал: вдруг он вернётся. Сам.
Вдруг мои сообщения что-то в нём тронут.
Вдруг простит.

30 мая. Не простил.

Я ехал к бабушке на день рождения. Ей исполнилось восемьдесят. Юбилей — ресторан, белые скатерти, живая музыка, куча гостей.
Всё за мой счёт. Всё — мой подарок.
Хотя у неё и без меня денег хватает. Уже давно. Она владелица нескольких пекарен — тех самых, где пахнет маслом и корицей, где люди стоят в очередях за булочками.
Когда-то я помог ей вложиться, дал стартовые деньги. Она давно вернула их — и приумножила.

Но юбилей я хотел оплатить сам.
Не из гордости — из чувства, что она у меня единственная, кто любит по-настоящему.
Может, ещё Кёнмин.
Но ему сейчас и без меня тяжело.

Мой белый список людей, которых я мог назвать "своими", редел:
Кёнмин.
Бабушка.
Раяна больше нет.
Марк — ушёл.
Брат Кёнмина — общаемся изредка, на расстоянии.
И всё.
Скупо.
Слишком скупо для человека почти тридцати лет.

Водитель плавно остановил машину у входа в ресторан.
Я выдохнул, взял себя в руки и вышел.
Смокинг. Идеальная причёска. Запонки с бриллиантами.
Бабуля любит, когда я сверкаю.
Тогда она гордо улыбается и хвастается мной направо и налево.

Я зашёл в ресторан. Просторный зал, высокий потолок, официанты в белых рубашках. Гостей было пока немного, я пришёл рано. Один из официантов подошёл с подносом, предлагая бокал игристого. Я отказался и пошёл искать бабушку.

Нашёл почти сразу.

Она стояла в окружении пары женщин своего возраста — за восемьдесят. Морщины, чуть сутулая спина, но в ней всё равно чувствовалась сила.
Осанка уже не та, но взгляд по-прежнему цепкий.
Речь быстрая, голос — чёткий, с хрипотцой, и язык, как всегда, острый.
В ней было больше энергии, чем в половине моих знакомых моего возраста.

— Бабуля, с днём рождения, — я подошёл ближе и обнял её, поцеловал в щёку.

Она тут же расплылась в широкой довольной улыбке, как будто я — самый дорогой гость на свете. И мне бы хотелось, чтобы так было. Обняла в ответ, крепко, по-настоящему.

— Тьютор, как же я рада тебя видеть. Ты совсем забыл дорогу ко мне, все в своих делах.

— Прости, — я виновато улыбнулся.

Она прищурилась, глядя на меня своим внимательным, умным взглядом, и цокнула языком.

— Ох, что-то я не верю в твоё раскаяние, мальчик.

— И как мне доказать обратное? — рассмеялся я.

— Приезжай чаще, — парировала она без паузы.

Женщины вокруг нас тихо хихикнули. Она взяла меня под руку — твёрдо, без лишних слов — и повела прочь от столов, к дальнему углу зала, где было тихо.

— Пошли, поболтаем, мой мальчик, — сказала она уверенно, не оставляя мне ни малейшего шанса возразить.

Я подчинился, хотя был выше её почти на голову. Она могла быть хрупкой, но характер у неё — как бетон.

— Зачем? — попытался отшутиться я. — Тебя гости ждут. Возвращайся к ним.

— Никуда они не денутся, — фыркнула бабушка. — А ты, если ещё немного так побудешь с этим выражением лица, просто растаешь.

Она недовольно покачала головой и, не дожидаясь возражений, уверенно уселась за маленький столик в углу зала. Мне ничего не оставалось, как сесть напротив.

— Рассказывай, — сказала она, откидываясь на спинку стула и доставая сигарету. Курить здесь было нельзя, но это был её день, её праздник. Никто и слова ей не скажет.

Я тоже машинально потянулся за пачкой — но тут же остановился, вспомнив, что стараюсь сейчас меньше курить. Меньше хвататься за сигарету при каждом удобном и неудобном случае. Она заметила мой жест и усмехнулась.

— Что, настолько всё плохо, что даже курить бросаешь?

— А что, чтобы заботиться о здоровье, обязательно нужна причина? — попытался отшутиться я. — Я ещё и в спортзал записался, между прочим.

— Ох, только не говори, что в храм начал ходить, — хмыкнула она. — Тогда я точно могу помирать спокойно. Буду знать, что мой внук наконец-то на правильном пути. Скучном, но правильном, — и подмигнула.

Я расхохотался. Поймал себя на неожиданной мысли: как бы я хотел, чтобы они познакомились.
Марк и бабуля.
Он бы, наверное, впал в лёгкий шок — или наоборот, они бы подружились? Кто знает.
Я бы этого очень хотел.
Хотел подружиться с людьми, которые дороги ему.
Кто они, эти люди? Приёмные родители на Филиппинах? Интересно, он часто к ним ездит?..
Почему я не спросил, когда мог? Почему притворялся, что ничего не знаю? Почему... не был с ним искренен?..

— Бабуля, скучной моя жизнь точно не станет. Гены не те, — усмехнулся я, сбрасывая с плеч тяжёлую мысль.

Она рассмеялась в ответ — хрипловато, но заразительно.

— Ага, гены... — хмыкнула. — Что там твой отец? Надеюсь, не из-за него ты такой бледный?

— Не знаю. Давно его не видел. Наверное, опять нашёл кого-нибудь, у кого можно клянчить деньги. Дом, вроде, до сих пор не продал.

— Вот паразит, — хмыкнула бабушка. — Угораздило же твою маму в него влюбиться. Нищий был, нищим и умрёт. Даже женитьба на богатой наследнице не спасла — только её саму в нищету и затащил.

Она на секунду задумалась, выпуская медленный клубок дыма. Потом сказала тихо, почти про себя:

— Мы, люди, не тянемся к тем, кто выше, — сказала она, затягиваясь. — Мы, почему-то, всё чаще нагибаемся к тем, кто ползёт. Вот и моя дочь нагнулась... Только по дороге ещё и спину сломала.

Я поморщился.

Прошло четырнадцать лет.
Она потеряла дочь — и всё ещё держит на неё обиду?
Не вышла бы мама тогда за него — осталась бы жива?
А если бы я не отдал отцу деньги, если бы принёс сам?
Этот вопрос зудит где-то внутри. Всё ещё.
До сих пор болит.

— Что могу тебе сказать... Любовь, — вздохнул я.

— Ага. Та самая любовь, что закончилась после первого его проигрыша в казино и пьяной выходки, — бабушка хмыкнула. — А я ей тогда говорила: не выходи за него. А она всё твердила — любит, мол. Мы, говорит, ничего не понимаем. Он умный, он инженер, он будет работать. А деньги у неё есть.

Она покачала головой, выпуская дым.

— Но знаешь, я всё равно считаю, что виноват твой дед. Оставил бы ей состояние, а не зятю, который обвёл его вокруг пальца. Тогда, может, и жива была бы до сих пор.

Она прищурилась, выжидающе посмотрела на меня, будто напоминая:

— Ну, и как мы с тобой любим говорить?

— Тупые люди создают проблемы не себе, а другим. А благородные — потом пытаются их спасти.

— А мы с тобой?

— А мы с тобой... просто наблюдаем, — усмехнулся я.

Она одобрительно кивнула.
Наблюдать, конечно, у нас не всегда получалось... Чаще приходилось подтирать за отцом.
Но благородными нас с бабулей не назовёшь. Ни тогда, ни сейчас.

Я достал конфетку. Раз курить старался меньше— вернулся к старой привычке: что-то сосать.
С Марком я почти забыл об этом — и курил редко, в основном после секса.
Теперь — ни секса, ни Марка.
Зато конфетка есть.

— Ладно, это всё лирика, — прервала бабуля, пристально на меня глядя. — Давай конкретику, Тьютор. Что случилось?

— Ничего, — тут же отрезал я, вытаскивая леденец изо рта. — Работы много, вот и всё.

— Ты меня за дуру не держи. Это твой Кёнмин? — она была с ним знакома. — Ты из-за него страдаешь?

— С чего бы мне страдать? — хмыкнул я.
Конечно, Кёнмину сейчас, наверное, хуже, чем мне.
Его любимый умер.
Мой... просто выкинул меня из жизни.

— Никогда не понимала твою преданность ему, — пробурчала она, качнув головой. —
Но если не он, тогда кто? Кто, скажи, довёл тебя до впалых щёк и синяков под глазами?

Я не ответил сразу.
Скрестив руки на груди, просто сидел и молчал, глядя мимо неё, куда-то в зал.
Мимо прошёл официант с подносом — тонкие хрустальные бокалы чуть звякнули друг о друга. Шампанское.
Я взял бокал автоматически.
Последнее время я стал почти фанатом этого напитка. Не из-за вкуса, не из-за пузырьков или лёгкости — нет. Просто оно напоминало о нём. Мы слишком часто пили его вместе. Слишком.
Бокал был прохладным. Я сделал глоток.

Может, стоит рассказать?
Она ведь не будет судить. Никогда не судила.
Единственная, кто умеет слушать по-настоящему. Без маски участия и фальшивых советов.

— Есть один человек... — начал я осторожно, подбирая слова, будто каждое могло что-то разрушить.
— Он мне очень дорог. Но он решил... что я его предал. И... не хочет больше меня видеть.

Я не поднимал глаз. Не мог.

— А ты? — тихо спросила бабушка. — Ты обидел его?

Я всё-таки посмотрел на неё. В её взгляде не было осуждения.
Но и одобрения — тоже. Только внимание. Только попытка понять.

Это было честнее, чем любое «ты всё правильно сделал» или «он недостоин тебя».
Она ждала ответа.

— Я? — я тихо усмехнулся, не без горечи. — Я делал всё для него. Может, в чём-то и переходил черту... Но никогда не хотел причинить боль. А потом как-то... незаметно... он стал мне важен. Слишком. Настолько, что я захотел его рядом. По‑настоящему. Не просто в комнате, а в жизни. Я хотел быть с ним. Хотел, чтобы и он был со мной. Но... — я криво улыбнулся, — ты же знаешь, бабуля, мои методы не из тех, что вдохновляют.

Она прищурилась — взгляд стал колючим, как у старого сыщика.

— Так, мой мальчик. Скажи честно: что ты там устроил? Слежка? Давление? Шантаж?

— Эй! — я возмутился, вскинув руки, конфетка чуть не выпала из пальцев. — Ты что, правда думаешь обо мне так плохо?

— Я просто хорошо тебя знаю, — фыркнула она, как будто знала, что попала в точку. — Ну что, угадала?

Она потушила сигарету прямо в тарелке — на своём празднике можно всё.

Я скривился.

— Не угадала. Ну... не совсем. Слежка — была. Да. Но шантажа не было. А если ты назовёшь «давлением» то, что я заботился о нём, тогда да — я давил. Но не угрожая, а просто... стараясь быть рядом. Помочь. И всё равно этого оказалось достаточно, чтобы всё испортить.

— И он ушёл из-за этого? — спросила она уже более мягко, но с сомнением.

Я опустил взгляд. Говорить было неприятно. Стыдно. Даже перед ней.

— Не только из-за этого, — признался я наконец, глядя куда-то в скатерть. — Я его обманул. В самом начале. И... потом.

Пауза. Воздух между нами стал ощутимо плотнее.

— Ну, — сказала она сухо. — Говори уже. Не тяни кота за хвост, не в твоём это стиле.

Я вздохнул.

— Я читал его переписку. Без разрешения. И... я удалил одно сообщение. От его бывшего. А потом... Они могли бы встретиться. Но я сделал так, чтобы этого не случилось.

Её глаза, с сетью тонких морщин в уголках, вдруг резко расширились. Брови взлетели вверх.
Она встала.

Я не понял, зачем.
И прежде чем успел что-то спросить — получил подзатыльник. Резкий, хлёсткий, по-настоящему звонкий.

— Ай! — взвыл я, хватаясь за затылок. — За что?!

— За то, что сделал гадость... и позволил себя поймать, — процедила она. — Когда творишь такое, Тьютор, у тебя два пути: либо делай это так, чтобы никто и никогда не узнал. Либо не делай вообще.Я разочарована.

Она опустилась обратно на стул и покачала головой. Я поморщился, потирая затылок — жжёт до сих пор. Конфетка снова оказалась во рту. Молчание немного повисло.

— Ну... вот так и вышло, — буркнул я, глядя в бок. — Не думал, что они ещё раз встретятся.
Хотя... наверное, надо было проверить. На всякий случай.

— Вот же... — сжала она губы и покачала головой. — И что теперь? Он никак не может простить?

— А ты как думаешь? — горько усмехнулся я. — Он исчез. На звонки не отвечает. Я извинился. Я всё объяснил. Рассказал, сколько всего сделал для него.

— А он? — тихо спросила она. — Он что сделал для тебя? Ты ему это говорил?

— Пусть появится — тогда и скажу, — пожал я плечами. — Я ему признался в любви, если что.

Она посмотрела на меня прищуренно, чуть склонив голову.

— Так найди его и скажи. С твоими связями — это же не проблема.

Она приподняла бровь — чётко выбритую, аккуратно подкрашенную. Выразительную.
Я закрыл глаза. Медленно выдохнул.

— Нет, бабуля. Я так не хочу. Я не хочу снова делать всё за него. Я уже писал. Уже говорил. Объяснял. Если он не вернётся — значит, так тому и быть. Значит... такое чудовище, как я, не заслуживает любви.

Она смотрела на меня. Внимательно. Тихо. Без осуждения.

А потом встала.

Я чуть дёрнулся, машинально подняв руку — на случай, если решит дать второй подзатыльник.

Но она... обняла меня.
Просто.
Притянула голову к своей тонкой, сухой груди, пахнущей табаком и лавандой.
Старая, хрупкая, но упрямая — как всегда.
И тёплая.

— Мой ты мальчик, — тихо сказала она, не отпуская меня. — Ты не чудовище. Ты просто человек, который сам себя сделал. Который мог рассчитывать только на себя. Который вырос среди взрослых — и меня в том числе, — не умеющих принимать взрослые решения. Тебе пришлось делать их за всех. Мы тебя таким и вырастили.

Я горько усмехнулся.
— Я изначально был с гнилью, бабуля. Из гнилого семени ничего путного не вырастет, — повторил я. Его слова. Марковы. И снова ощутил, как будто он где-то рядом. И снова больно.

Она подняла моё лицо ладонью, заставив посмотреть ей в глаза, и поцеловала в лоб — сухо, едва касаясь.

— Это не гниль, Тьютор, — сказала она тихо. — Это расчёт. Ты любишь разумом, а не сердцем. Но в этом нет зла. Ты всё равно любишь. Помогаешь тем, кто тебе дорог. Ты всегда помогал — мне, маме, Кёнмину. И я уверена — помогал и этому мужчине тоже. Ты готов ради нас на многое. И пусть это многое продиктовано желанием удержать, заслужить, выпросить любовь, — но мы всё равно видим заботу. Мы видим чувства. Поверь.

Я не выдержал.
Что‑то дрогнуло внутри — как стекло под трещиной.
Грудь сжало, будто там расправлялись давно забытые мышцы.
Я сжал губы, но слёзы всё равно выступили.
Одна, вторая...
А потом просто прорвало.

Я задыхался, рвано втягивая воздух, будто заново учился дышать.
Все эти два месяца я кричал, рвал, молчал, пил, пытался доказать — но не смог выплакать ни слезинки.
А теперь стоило ей сказать «я понимаю» — и защита рухнула.
Она не оправдывала.
Не гладила по голове как ребёнка.
Просто поняла.
Так, как Марк не смог.
Так, как никто не смог.

Почему он не увидел?
Почему не почувствовал, что я тоже умею любить — не только разумом, но и сердцем?
Почему не дал мне хотя бы попытаться?

Слёзы текли горячо, почти обжигая кожу. Я не стыдился.
Просто держался за неё, как в детстве, когда думал, что от всех бед может спасти только её тонкая, пахнущая табаком грудь.
Теперь она снова спасала.
От меня самого.

— Поплачь, Тьютор, — шептала она, гладя по голове. — Поплачь, мой хороший. Я не знаю, вернётся ли он. Не буду врать, что поймёт. Но я знаю одно: тебе нужно выплакать это. Ты заслужил любовь, слышишь? Ты заслужил быть любимым.

— Спасибо, — прошептал я. Голос дрожал. — Я так скучаю по нему. Так... скучаю.

Я обнял её крепче, уткнувшись лицом в её плечо.
Плакал. Захлёбывался.
Не орал, не бил кулаками, не спорил. Просто плакал.
Тихо, почти по‑детски.

— Почему он не понял, как сильно я его люблю?.. — выдохнул я сквозь всхлипы.

— Тише... тише, мой мальчик, — шептала она, не отпуская. — Мой смелый мальчик.

И вместе со слезами уходила боль.
Медленно, как талая вода, она стекала по щекам, по пальцам, по сердцу.
Уходила и остаточная злость — тёплая, упрямая, не желавшая сдаваться всё это время.
Сердце плакало тоже.
Не разум. Не расчёт.
Моё бедное сердце, о существовании которого я и не знал — до встречи с ним.

Я люблю тебя, Марк. И... очень жду.

⸻

Прошла неделя. Потом вторая.
Разговор с бабушкой помог.
Не сделал легче — нет.
Я не стал меньше любить. Не стал меньше скучать.
Но будто научился дышать без боли.
Моя ноющая рана, мой постоянный спутник за последние два месяца, — словно устала и решила оставить меня одного.
Она осталась дома.
Возвращалась только по ночам — тихо, как тень.
А днём я снова начинал жить.
Не радоваться — просто жить.

Я снова читал отчёты, разбирался в делах компании, спрашивал о подготовке к скачкам, о результатах тренировок.
Иногда даже ловил себя на интересе.
Даже вспомнил о лошади, которую хотел купить ещё в марте. Тогда я ждал Марка, хотел, чтобы он поехал со мной... Не случилось.
Теперь я просто заказал новые чертежи конюшни. Затеял ремонт в кабинете — захотелось света, воздуха.
Больше не тёмного дерева и кожи.
Хватит темноты.

⸻

На третьей неделе я купил билет в Южную Корею.
И до сих пор не заехал к Кёнмину — стыдно было.
Друг, который ни разу не спросил, как он живёт после смерти любимого.
Как живёт без того, кто умер 10 января.
Какой же я друг...

Я выбрал обычный рейс.
Не чартер.
Не хотел лететь один.
Кому протянешь руку, когда начнёт трясти? Кто поцелует в висок, когда станет страшно?
Никто.
Но хоть в бизнес‑классе рядом — люди.
Живые.
И с ними чуть тише внутри...