ГЛАВА 26. Cписки

«Я понял: в глубине зимы во мне наконец живёт непобедимое лето.»
— Камю, «Возвращение в Типассу»

«Мы не становимся преступниками из-за поступков. Мы совершаем поступки, потому что уже преступники.»
— Ж.-П. Сартр, «Тошнота»

Тьютор

Я ехал на своей красной Феррари.

Сразу после совещания с акционерами. После презентации хода нового государственного тендера.
Вот так. Не выдержал. Хотел подождать ещё пару дней ... но нет.

Марк уже неделю там.
Уже должен был освоиться. Уже должен был снова быть моим.
Хватит ждать. Хватит терпеть. Я сделал паузу. Достаточно.

Я выехал в каком-то странном, нервном угаре — в нетерпении, которое жгло изнутри.
Никому не сообщил, что еду.
Ему писал вчера — он не ответил. Мы не созванивались. Всю эту неделю. Я не звонил.

Переваривал новость, похожую на диагноз: он уже вне списка.

Он не номер.
Он — нужен.
Просто нужен.

Я не называл это любовью.
Я не знал, что это такое.
Я называл это по-другому: необходимость. нужда. потребность.

Зависимость — но та, от которой я не хочу (пока) избавляться.
Пока.

Он — мой номер ноль.
Тот, кому списки больше не нужны.
Тот, кто вне системы, но внутри меня.

Я знаю, как играть. Знаю, как завоёвывать. Знаю, как управлять.

Но знаю ли я, как быть собой, если я — и есть тот, кто не может без фальши?

Или... это вовсе не фальшь? Может, наоборот — это и есть я: расчёт, тень, маска?
Может, другого Тьютора и нет? Не существует.

Я ехал и вспоминал.
Нога — на педали газа.
Руки — крепко на руле.

А в голове, будто сквозняком из треснувшей стены: звучал тихий, почти чужой голос:

— Ты родился таким, Тьютор. Не так ли? Это ты. И разве тебя — такого — можно любить?

Можно... Я заставлю...

***

24 года назад...

Мы шли с садика.
Меня вела бабушка.
Я ныл, что хочу новую машинку. Чтобы она мне её купила.
Бабушка отказывала — говорила, что дома и так уже не пройти.
Да, это правда. Машинок много. Но такой — не было.
Не просто красной. Именно этой.
Красной, с настоящими колёсиками. С гладкой крышей. С блестящей фарой.
Были другие. Почти такие же. Но не она.

Бабушка вздохнула, сказала, что с таким нытьём я ничего не получу.
Я не слушал. Продолжал хныкать.
Садик был рядом, поэтому со мной ходила она, а не водитель.
У других детей был водитель. Меня это злило. Почему им — можно, а мне — нет?
Пешком идти скучно. И долго. И ноги устают.
Но мы всё равно шли.

Дальше по улице была детская площадка. Я потянул бабушку туда — она не возражала.
Мы зашли. Она села на лавочку и достала сигарету.

Бабушка курила. Многие её за это не любили.
«Бабушки не курят», — говорили. А мне казалось, с сигаретой она просто смешная. И немного настоящая. Как будто в кино.

Я побежал на горку. Покатился вниз, закричал — и слёзы тут же высохли. Оббежал площадку, заглянул в угол...

И увидел его.

Мальчик. Гораздо больше меня. Крупнее. Он сидел на корточках и катал её.
Мою машинку.
Ну, не мою, конечно. Но именно ту, которую я хотел. Красная. С колёсиками. С фарой. С гладкой крышей. Я подошёл к нему.

— Дай поиграть, — сказал я.

Он посмотрел. Покачал головой.

— Нет. С малышнёй не играю.

Я растерянно стоял рядом. Я снова попросил. Он снова отказал. Я топнул ногой. Злился. Наверное, выглядел глупо. Жалко.

Я был маленький. Очень худой. С большими глазами и губами бантиком. Все думали, что я — девочка. Это бесило.

Я подошёл ближе — и толкнул его. Не сильно. Но он резко обернулся и встал. Он был огромный. Мне стало страшно. Я закричал, заплакал. Такими огромными слезами, как мои глаза.

К нам тут же подбежали взрослые. Моя бабушка подошла неторопливо, качая головой. Смотрела на меня строго, с упрёком.

— Зачем ты его ударил?

Я уже хотел извиниться. Сказать, что нечаянно. Что просто хотел поиграть с машинкой...
Но вдруг понял: говорят не со мной.

Ругали его. Этого мальчика.

— Снова ты дерёшься, — сердито бросила его мама.

— Это он, — сказал мальчик, кивая на меня.

— Не выдумывай, — отрезала она. — Ты видел, какой он маленький?

Она повернулась ко мне, присела, посмотрела в глаза, и... погладила по голове.

— Не плачь, малыш. Я его накажу.

Я замолчал. Смотрел на всё это с каким-то странным интересом.

Я же виноват. Это я его толкнул. Почему ругают его?

Потому что он большой? Потому что уже дрался с кем-то раньше?

Мальчик сжал кулаки. Смотрел на меня зло. В руке у него всё ещё была машинка. Та самая.

Я смотрел только на неё. На гладкую, блестящую машинку — такую нужную, такую правильную.

Губы у меня дрожали.

— Бабушка, я хочу эту машинку... — прошептал я.

Я имел в виду — купить. Но мама мальчика поняла по-своему. Резко выдернула игрушку из рук своего сына.

— Отдай. Будешь знать, как бить других детей.

— Это моя машинка! — закричал он.

— А теперь — его. У тебя их и так полно дома.

Она протянула машинку мне. Я взял её растерянно. Повернулся к бабушке. Она молчала. Но смотрела на меня с приподнятой бровью — ждала.

Вернуть? Сказать, что это ошибка? Что он меня не бил?

Я сглотнул. Шмыгнул носом. И тихо сказал:

— Спасибо... Он так сильно меня ударил...

Это была не первая моя ложь. Но первая — которая принесла пользу.

⸻

Бабушка потом меня ругала. Не сильно. Больше — её, мать того мальчика.

— Люди глупы, — сказала бабушка. — На внешность ведутся. Вот так — легко.

Мы шли домой. А я довольно улыбался, крепко сжимая в руках свою новую машинку.

—  Ты был виноват. Но тебе поверили. Почему? Потому что ты красивый. Красота — страшная сила. Она даёт власть. Особенно если люди думают, что за этой красотой прячется слабость. А слабым верят.

Бабушка усмехнулась и добавила:
— Пользуйся этим с умом.

Потом помолчала, качнула головой:
— Но машинку ты завтра вернёшь. И извинишься.

Я так и сделал.

Но мама того мальчика только ещё сильнее наругала его — и машинку не взяла. Сказала какой я добрый, какой я милый... не то,что его сын жадина.

И я это запомнил. Запомнил навсегда.

Не важно, виноват ты или нет, если убедил других, что невиновен.

Ангельская внешность... Она мне потом ещё не раз пригодилась.

Бабушка всё видела. Она одна меня видела насквозь. Меня настоящего.
Ругала — да. Но, кажется, в глубине души... восхищалась. Она и сама была не святой. Я понял это позже — лет в десять. Такая же расчетливая как и я. Только мне верили из-за внешности, ей уже из-за возраста. Но в обоих случаях, люди велись на внешность. Вешая ярлыки...

Мы с ней были друзья.
Родители часто отсутствовали дома.
Отец работал. Он был генеральным директором большой компании — той самой, которая раньше принадлежала дедушке. Маминому отцу.

Но он не оставил её своей единственной дочери.
Оставил зятю. Маме это причиняло настоящую боль. Она не скрывала этого. И я запоминал.

— Просто потому что я женщина, — повторяла она, — значит, глупее? Смотри, что он сделал с фирмой. Смотри, что он сделал с собой...

Отец был... глуп. Даже я это понимал.

Он пил. Пока ещё не сильно. Но — уже пил.

Он играл. Не в машинки. И не в игрушки. Я не сразу понял, почему слово «играть» может быть плохим.

Но когда он возвращался после этих «игр», мама плакала. Всегда. Сначала ссора, потом — слёзы.

Мама тоже работала. Это называлось «благотворительность», «встречи», «поддержание связей». Я не знал, что это значит. Просто знал: её почти не было.

А бабушка...
Бабушка приходила в гости. Смеялась, когда я рассказывал, что веду дневник. Что я ставлю баллы взрослым — за их поведение и отношение ко мне.

Она называла это «маленький внутренний суд». И иногда даже соглашалась с оценками.

— Горничная Марта — минус пять, — читал я. — Потеряла мою любимую книгу. Наверное, убрала не туда.

— Садовник — плюс два. Он выстриг куст, как я просил. Получился почти как герой из комикса.

— Отец — минус десять. Опять напился. Рассказывал пошлые шутки на ужине с гостями. А потом заснул в кресле. Даже я понял — это позор.

— Мама — плюс сто. Она не стала его укрывать. Он замёрз ночью. Так ему и надо.

— Бабушка — плюс пять. Подарила мне приставку.

Бабушка смеялась:

— Твой отец заслужил не минус десять. А минус сто. Я его ненавижу.

Я понял это рано. Бабушка правда его ненавидела.
И я... тоже. 
Сначала — из-за того, как он расстраивал маму. А потом просто стал презирать.

По малости лет, мне он казался смешным. Такой весельчак, с вечной ухмылкой. Громко смеялся, рассказывал анекдоты, хлопал по плечу слуг.
Смешной.
Пока я не понял: его главный недостаток — не пьянство. Не игровая зависимость.

А тупость.

Он был глуп. А глупые люди — самые опасные.

Они совершают ужасные поступки, и даже не понимают, почему.
Им всё нужно разжёвывать.
Они всё портят.
А потом — ещё и просят прощения.

Я ненавижу тупых. Они созданы, чтобы ими управляли. Раз уж сами не умеют думать.

Мой отец был именно таким.
Глупым.
Мама изменяла ему и не раз. Я понял это лет в десять — не про «тело», не про секс. А просто... что есть кто-то. Кто для неё важнее. И бабушка её прикрывала.

А отец? Может, догадывался. Но делал вид, что не замечает. Так проще?

Постепенно мы начали теперь всё, что у нас было...

Начались увольнения. Слуги уходили по одному.
Каникулы — уже не за границей, а дома. Продажа одной машины... потом другой.
И каждый раз — одно и то же.

Он приходил к маме.
Просил денег.
Умолял.
Говорил, что «всё вернёт», «вот-вот отыграется».

Деньги были у мамы. Они ещё были, но даже они уже заканчивались.

— Твой дед, — повторяла она мне много раз, — отдал компанию твоему отцу. Смотри, что вышло. Видишь гостиную?

Я оглядывался. И правда — что-то было не так. Где картина? Где те бокалы, в которых наливали на приёмах?

— Он всё тащит из дома. Пока не может снять деньги со счёта — продаёт вещи. А его необдуманные инвестиции? Ты знаешь, сколько он слил в том году? Почти миллион.

Так выглядело моё детство.
Странное. Двойное.
Богатство и роскошь — вперемешку с нищетой, пьянством и мамиными слезами.

Их ссоры. Их крики. Их холодная тишина.
А я...
Я всегда должен был принимать чью-то сторону.

Я выбирал маму. Потому что она была умнее. Потому что она — сильнее.

А когда ко мне приходил отец, умолял, просил...
Я просто кивал. Делал вид, что сочувствую. Что понимаю. Что на его стороне.

Я уже тогда понял: пусть думает, что я — его друг. Так с ним легче. Так — безопаснее для нас, не для него.

И где-то в девять я понял ещё одну вещь: необязательно лгать, чтобы получить своё.
Достаточно сыграть.

Сыграть на чувствах. На вине. На сочувствии. На чужом благородстве, на стремлении «быть хорошим».

Это всё, наверное, и правда хорошо... Но как же это мешает жить.
Им.
Другим.

Не мне.

В тот день я играл во дворе. С такими же богатыми мальчиками, как я. А рядом — дети слуг. Не наших, других ребят.
Мы тогда ещё не видели разницы. Просто бегали, стреляли из игрушечных пистолетов, кричали, смеялись.

И вдруг — выстрел. Сын одного из слуг попал мне прямо в ухо. Было не очень больно, но на эмоциях я завыл.
Все остановились. Сбежались ко мне. Стали жалеть, гладить по спине.
А тот мальчик — он вообще чуть не расплакался. Был уверен, что его точно накажут.

Я сказал, что не скажу никому.
Но сам — еле встал. Держался за ухо. Даже зачем-то прихрамывал. Играл, разбитого, ранненого.
Он благодарил, извинялся...
А на следующее утро принёс мне подарок — редкую карточку из коллекции Покемонов. Такой у меня не было.
Потом ещё помогал — по мелочи. Стал почти как личный слуга.

Благодарность, замешанная на вине — мощная штука. Я понял: можно не просить. Можно вызвать у человека чувство долга — и ждать, пока он расплатится сам.

А потом мне было 13.

И я уже знал, что мне нравятся мальчики.
Не то чтобы я это как-то скрывал — просто не делал акцент. Но в школе, конечно, нашлись те, кто считал своим долгом меня «вычислить». Дети — они умеют быть жестокими. Особенно трусливые. Пара парней из параллели начали меня доставать. Обзывались, пару раз толкнули.

Я терпел. Даже не потому что боялся — я просто думал. Вычислял. Рассчитывал.

Однажды рассказал бабушке — не про ориентацию, к тому моменту я ещё не был готов, — а просто: «Меня достают».

Она усмехнулась. И сказала:
— Победи их их же оружием.

Я задумался. А потом — стал подыгрывать. Смотрел в пол, опускал глаза, изображал покорность.

И однажды — поймал одного из этих «придурков» в классе, когда он был один. Он не ожидал. Он ждал испуга, моих слез. А получил — поцелуй. Я просто подошёл и прижался.

Вот так.

Кто из нас теперь педик, а?

Он на миг завис. А потом — поцеловал в ответ. На секунду. В следующию оттолкнул. Засмеялся. Выругался. Позвал друзей.

А я всё уже заранее заснял. С телефона. И в тот же вечер выложил на школьном форуме.

Там было и видео, и моя фотография, я не скрывался и подпись: «Он меня соблазнил, он меня сделал геем. И кинул. Разбил сердце. Как мне быть? Жить не хочу».

Его отчислили через неделю. Друзья отвернулись. Говорили шёпотом, прятали глаза.

Поверили мне. Не ему.

Все меня желали.
Все.
Больше никто ни разу не сказал, что я педик.
А друзей — сколько сразу появилось! И все — понимающие, толерантные, сочувствующие. Уроды. Раньше, никто не заступался, не пытался утешить.

Психолог говорила со мной долго. Боялась, что я действительно прыгну с моста.
Даже она ничего не поняла. Наверное, училась на тройки.

Двое парней признались в любви. Одна девочка сказала, что спасёт меня. Было смешно. Очень.

А я понял: злость и презрение — часто просто маска. Маска страха. Того, что люди ненавидят в других, потому что боятся в себе.

А если и нет — ничего страшного.
Потому что жертве верят.
Жертву жалеют.
Жертву спасают.

И я понял, что могу быть этой жертвой.
Когда надо — слабой.
Когда надо — ранимой.
Когда надо — ломкой, хрупкой, невинной.

Я играл.
Я думал.
Я просчитывал.

Позволял себя спасать. А когда нужно — спасал других.

И только один раз, когда мне было 14, я не успел.

Когда заболела мама, когда ей понадобилось дорогое лечение, всё были уверены — мы справимся. Мы же не бедные. Посмотрите на дом, в котором мы жили. На фирму отца — два завода, сотни сотрудников. Разве могли у нас быть проблемы?

Но они были.
Счета — на компании. Часть как оказалась уже под следствием. Разблокировать их быстро было невозможно. Личные деньги отец давно проиграл. Или «инвестировал» в очередных придурков. Мамыных не осталось. А операция — через неделю. И мама... умирала.

Она лежала в VIP‑палате, вокруг врачи и медсёстры вежливо кивали, все думали, что у нас есть деньги.
И только я знал, что у нас их нет.

Отец обещал. Даже плакал, заламывал руки, говорил: вот-вот, завтра он «отыграется» — и всё решит. Завтра. Всегда завтра.

Я умолял его разблокировать счета компании, попросить у инвесторов. Взять в долг. Хоть как‑то. Хоть что-то.
Он кивал. Он соглашался. Но — не делал. У бабушки тоже не было денег. Таких не было, она давно помогала нам как могла.

И тогда я понял: придётся самому.
Нужно было двадцать тысяч. Смешная сумма для семьи с двумя заводами. Но неподъёмная для четырнадцатилетнего мальчишки.

Я пошёл к одному из друзей отца. Богатому. Тому самому, которому отец много раз проигрывал.
Просил. Уговаривал. Обещал вернуть. Умолял.

Он смеялся.
Называл отца придурком. Говорил, что никто ничего не вернёт. А потом посмотрел на меня... и стало ясно: он нашёл способ получить свою цену.

Я очень хорошо помню, что было дальше. Наверное не забуду никогда.
Это был мой первый мужчина.
Моя первая «сделка».
И всё — из-за отца.
Он меня не продавал. Не направлял. Но именно он довёл до этого. Именно он был виноват.

Мужчина налил мне виски. Слишком много льда. Я попробовал пригубить — зубы свело от холода, горло обожгло, как керосином.

В комнате пахло сигарами и сладким дешёвым одеколоном, которым он пытался скрыть запах пота. Этот запах потом ещё неделю въедался в кожу, в волосы, даже в подушку.

Он сказал: «Ты ведь красивый мальчик. Умный. Ради матери готов на всё?» — и тронул моё лицо. Его пальцы были липкими. Я сжал зубы, не отстранился. Мне нужны были деньги.

Двое суток меня рвало, зубы стучали от жара, я не мог встать. Но деньги были. Купленные мной. Не им. Не мамой. Не богом.

Мной

Наличка. Их надо было отнести в больницу. Я должен был. Но даже пошевелиться не мог.

И тут — отец. Сказал, что сделает это сам.

Я поверил. Какой же я идиот. А я же их сам терпеть не могу, но им стал. И какая же дорогая цена была моей беспечности.
Он... не донёс.
Часть проиграл. Остаток принёс в больницу с опозданием на два дня. Этого хватило только на дешевое лечение. На отсрочку. Не на спасение.

Мама умерла.

А я начал вести списки.

Так мне было легче справляться с горем.

Записывал виноватых. Врачей, медсестёр, мамину болезнь — и становилось легче.
Сначала это был способ удержаться на поверхности. Не сойти с ума. Не сойти с ума от мысли, что всё это — зря.

Мужика я тогда не вписал. Даже не подумал о нём. Я не считал его виноватым в маминой смерти. Он... наоборот, как будто помог.
Позже — да. Позже он там оказался. Когда списки уже были не детскими. Когда попадание в них имело последствия.
Для них — и для меня.

Когда мама умерла, отец тогда сказал тогда: «Её нельзя было спасти». И я верил. Верил до девятнадцати лет.

Думал, он просто слабак. Жалкий пьяница. Но что деньги... донёс.

А потом понял: он убийца. Самый настоящий убийца.

А тот мужик?.. Он давно уже в тюрьме. За извращения с малолетними.

Не со мной. Я в деле не светился. Но я нашёл всех его мальчиков. Всех девочек. Всех, кто пострадал.

И всё это — отец. Его вина.Он научил меня презирать слабость. Презирать тупость.

А всему остальному я научился сам.

Иногда я думаю: а если бы в детстве у нас была нормальная семья?
Не поле боя. Не вечные слёзы и крики. Был бы я другой?

Наверное, нет. Просто... может быть, тогда я бы верил, что жить можно иначе.
Сильнее верил.

А теперь...
Теперь, когда я хочу иначе.
Хочу попробовать.
Хочу, чтобы человек, который нужен мне — чтобы я был нужен ему...
Я не умею по-другому. Я всё ещё действую как привыкла:
хитрю.
играю.
прячу.

Но разве это — не я? Разве за всем этим — не настоящее?