ГЛАВА 38. Наша правда
От автора:
Дорогие читатели,
Я заранее прошу прощения у юристов, адвокатов, прокуроров и всех, кто разбирается в судебной системе. Возможно, диалоги в этой главе покажутся вам упрощёнными, реплики — не совсем юридически точными, а поведение сторон — слишком «кинематографичным».
Но это не документальный процесс. Это — история любви. История двух людей, которые борются за друг друга.
Для меня было важно не воссоздать идеальную модель зала суда, а показать, как чувства проходят сквозь обвинения, законы и предвзятость.
Не судите строго. Просто прочувствуйте — как один человек защищает другого.
Спасибо, что вы здесь.
Марк
— Кем вы приходитесь кхуну Чарану? — спросил прокурор.
— Я его парень, — спокойно ответил я. Это была правда. Хотя мы не успели начать настоящие отношения. Но кем ещё я мог быть ему? Мужем? Это будет потом. Потом, когда он выйдет.
— Как долго вы вместе? — продолжил представитель обвинения.
— С начала декабря прошлого года. Получается год, — я говорил ровно.
Я должен был быть спокойным. Уверенным.
С лёгкой грустью в голосе — но без надрыва, без слёз.
Без тех эмоций, которые сбивают дыхание и мешают говорить.
Чтобы судьи не подумали, что во мне больше злости, чем правды.
А это было чертовски тяжело.
Потому что всё, чего я хотел в тот момент — вытащить его из клетки, снять с него кандалы,
прижать к себе... согреть.
Забрать у него эти полгода ада — и заменить их своей любовью.
— Из которых он уже шесть месяцев в следственном изоляторе, — хмыкнул прокурор. — Получается, не год.
— Наши отношения не закончились, когда его арестовали, — спокойно возразил я. — Как можно отказаться от человека только потому, что он не рядом?
В зале кто-то одобрительно кивнул. Прокурор нахмурился, но продолжил.
— Как вы оказались в подвале, где произошло убийство? — строго задал прокурор.
Адвокат тут же встал.
— Ваша честь, я возражаю. Убийство ещё не доказано. Это вопрос для суда, а не утверждение стороны обвинения.
Судья устало стукнул молотком по столу.
— Возражение принято. Прокурор, прошу точнее формулировать.
Прокурор скрипнул зубами, но кивнул.
Я воспользовался этой паузой и перевёл взгляд на Тьютора. Он сидел неподвижно, но смотрел прямо на меня. Внимательно. В его глазах — тревога, страх... и доверие.
Я чуть заметно кивнул ему. Он ответил тем же.
Я не был на скамье подсудимых, но именно здесь, за этим столом, я боролся за него. За нас.
— Как вы оказались в подвале, где произошёл инцидент? — перефразировал прокурор.
— Меня похитил кхун Варсават, — сказал я. Голос звучал спокойнее, чем я ожидал. — Он был одержим Тьютором. Не мог смириться с тем, что Тьютор его не любит, что они не вместе. Нам пришлось скрывать наши отношения именно из-за этого. Потому что уже был прецедент. Он меня однажды избил — из ревности.
Я соврал. Но только частично. Меня действительно избили его люди — год назад. А мы просто немного скорректировали причину.
— Когда это произошло? — уточнил прокурор, глядя в бумаги.
— В декабре прошлого года. Мы с Тьютором только начали встречаться. Я приехал в столицу по делам — и кхун Варсават нашёл меня. Избил.
Прокурор уже готовился к следующему вопросу, когда встал адвокат Тьютора.
— Ваша честь, — произнёс он уверенно, подходя к судейскому столу. — Разрешите приобщить к делу медицинские документы. Здесь заключение врача, лечившего кхуна Чаая после нападения, а также показания персонала поместья кхуна Чарана, подтверждающие, что свидетель действительно проходил восстановление на территории имения в течение трёх недель.
Судья кивнул, принимая документы.
Прокурор скривился — раздражённо, но возражать не стал. Только добавил, сухо, словно невзначай:
— Почему вы не обратились в полицию, когда это произошло?
На этот вопрос у меня тоже был готов ответ.
— Мы знали о криминальных связях кхуна Варсавата. И понимали: доказать, что это он меня избил, было бы почти невозможно. Тёмный переулок, люди в капюшонах, без камер и свидетелей. Мы радовались тому, что я остался жив. После этого мы старались вести себя осторожнее. Тише.
Снова — одобрительные кивки по залу.
Все понимали.
Все знали, как работают подобные дела: как полиция "ищет" нападавших.
Это как с украденным телефоном — если не найдёшь сам через интернет, никто не найдёт.
Я снова поймал взгляд Тьютора. Всего на секунду.
Его глаза были тёплыми, но напряжёнными.
Он не кивнул, не улыбнулся, не подал ни одного сигнала — но я знал: он переживает. Нервничает.
Так же, как и я.
— Понятно, — пробормотал прокурор. Он запнулся, перелистнул бумаги, подыскивая новый вопрос.
— Если у вас была такая любовь, — начал он чуть холоднее, — почему вы уехали из столицы в апреле? На три месяца. Где вы были?
Этот вопрос мы предвидели. С адвокатом подготовили ответ. Не полную правду, но и не прямую ложь.
Я выдохнул, коротко взглянул на Тьютора. Сейчас уже не исподтишка — спокойно, открыто. Почти играючи.
Я кивнул. Он кивнул мне в ответ.
Да, я знал, что говорить.
— Мы поссорились, — сказал я. — Я всегда знал, кто он. Богатый, влиятельный, умный. А я — просто конюх. Без образования. Когда я начал у него работать, это ощущение стало особенно острым. Мы слишком разные. И тогда я не справился со своей гордостью. Уехал, чтобы разобраться в себе. Понять, что я чувствую. Понять — кто я рядом с ним.
— И именно тогда, — прокурор подался вперёд, — кхун Варсават начал вас искать? По указанию кхуна Чарана?
Вот он. Ключевой вопрос.
Прокурор пытался доказать, что Варсават не действовал по собственной инициативе. Что он был пешкой. Что Тьютор — кукловод. Манипулятор. Опасный человек.
Что это была не защита... а хладнокровная расправа.
Он хотел выставить Тьютора садистом. Социопатом.
Уже приводил свидетелей — людей из окружения Варсавата. Те утверждали, будто Тьютор был жесток, вспыльчив, опасен.
Но наш адвокат сработал быстро: нашёл зацепки, опроверг показания, представил их криминальное прошлое.
То, что должно было помочь обвинению, сыграло в нашу пользу.
— Нет, — ответил я, прямо, без паузы. — Кхун Варсават действовал самостоятельно. Да, Тьютор был расстроен, когда мы поссорились. Но он не приказывал никому меня искать. Мы всё это время переписывались. Он ждал меня. А кхун Варсават просто воспользовался ситуацией. Он понял, что, несмотря на ссору, мы не расстались. И решил убрать конкурента.
О том, что мы переписывались... Я упомянул это не случайно.
Настоящую переписку никто не должен был увидеть. Мы её заменили.
Друг Тьютора, бывший полицейский, смог подменить файлы у следователя.
А новую, «безопасную» версию собрал Крит.
Это был обман.
Да — осознанный.
Да — рискованный.
Но на кону была его свобода. Его жизнь.
Когда-то я задавался вопросом:
Существует ли ложь во благо?
Сейчас даже смешно вспоминать, каким наивным я тогда был.
Теперь я знал ответ.
Жизнь дала его сама. Без вариантов.
Я посмотрел на Тьютора. Улыбнулся ему.
Он улыбнулся в ответ — тихо, едва заметно.
Но для меня это была вспышка света, прорвавшаяся сквозь серый воздух зала суда.
Сквозь густую тишину этих бесконечных дней.
Это была первая улыбка за всё это время. Робкая, неуверенная — но настоящая.
На его худом, измученном лице она светилась ярче любой другой.
Она была как ответ.
Как «я здесь».
Как «я с тобой».
Как «я тоже хочу выбраться».
И сразу стало теплее.
Это тепло медленно разлилось по груди — тихими волнами, по всем нашим полуправдам и лжи, по нашей любви, которая всё ещё держалась.
Которая, несмотря ни на что, жила.
И это увидели все.
Им понравилось.
Это было красиво. Почти как сказка.
Богатый и бедный.
Не принц и Золушка — а конюх и бизнесмен.
Только вот злой мачехи не было.
Вместо неё — ревнивый крёстный отец с пистолетом в кармане.
Прокурор молчал. Перевёл взгляд на судей. Сделал паузу. И только потом произнёс:
— У меня вопросов больше нет.
Прокурор сел. Его время закончилась.
Наступил черёд адвоката. Он встал спокойно, сдержанно. Голос его был мягким, без нажима. Не атакующим — поддерживающим.
Вопросы начались с простого.
Адвокат попросил рассказать, как мы познакомились.
Я сказал правду.
Впервые мы увиделись три года назад — вскользь, шапочно.
Без продолжения, без истории. Просто мимолётное знакомство.
А потом... в декабре прошлого года мы встретились снова.
И именно тогда всё началось.
Здесь уже пришлось немного соврать.
Версия, которую мы заранее согласовали с адвокатом, была простой, логичной — и звучала убедительно:
Я приехал в поместье к Тьютору по поручению моего начальника — Раяна.
Он просил проверить условия в конюшнях, куда должен был переехать жеребёнок, которого недавно продал.
Именно поэтому я оказался там.
А дальше... Мы начали встречаться. Почти сразу. А потом — ревность. Драка. Всё, что случилось после.
Адвокат кивнул, сделал пометку.
Пауза.
Я сделал короткий, почти незаметный вдох. Следующий вопрос будет труднее.
Я его ждал.
— Расскажите, что произошло в подвале, — произнёс он спокойно. Без давления. Но я знал, что всё, что мы строили, шло к этому.
Я выдохнул. Почувствовал, как напрягся живот — будто ждал удара.
До сих пор всё внутри холодеет, стоит вспомнить тот вечер.
Вечер, который буквально разделил мою жизнь: на «до» и «после».
И я начал говорить.
— Меня похитили. Оглушили. С мешком на голове затащили в подвал. Меня били. Издевались. Я не знал, где нахожусь, не знал, кто это, пока не услышал голос Варсавата.
Я сделал паузу.
Перевёл взгляд на Тьютора.
Он сидел неподвижно, будто вкопанный, но я знал — он слышал каждое слово.
Его пальцы дрогнули. Совсем чуть-чуть.
Только я мог это заметить.
— Потом приехал он, — продолжил я. — Тьютор. Он пришёл один. Без охраны. Пытался договориться. Уговорить. Увести меня... без насилия.
Я запнулся. Опустил глаза. Вдохнул поглубже.
Я помню это.
Слишком хорошо.
Помню, как Тьютор встал между нами. Просто шагнул вперёд. Закрыл меня собой.
Я смотрел на его спину и думал только об одном — чтобы он отошёл. Чтобы не прикрывал меня собой.
Я боялся. Не за себя. За него.
Он больше не контролировал кхуна Варсавата. Это было видно.
В глазах пожилого мужчины уже не было разума — только злость, одержимость. Что-то дикое. Его губы дрожали, он снова и снова прикусывал их.
Он говорил с Тьютором, давил на него, упрекал.
И где-то среди этих слов вырвалась правда о событиях десятилетней давности. О их давней связи.
Я не знал этого. Тогда — не знал ничего.
Но времени на шок, на осмысление — не было. Не было даже секунды, чтобы пожалеть, сказать "я рядом".
Я должен был освободиться.
Всё, о чём я тогда думал — это о том, что Тьютор, мать его, стоит между нами...
И о том, насколько безумен этот старик.
Тьютору удалось немного ослабить верёвки.
Они говорили.
А я — шаг за шагом — продолжал работать с узлом.
Тёр ладонями, терпеливо.
Работа в конюшне пригодилась.
Там часто приходилось развязывать сложные узлы.
Я знал, что делать.
Мне нужно было только одно: время. И тишина.
Но тишины не было. И времени — тоже.
Я заметил, как Варсават потянулся к внутреннему карману пиджака.
И сразу понял: пистолет.
Сердце стукнуло — не от неожиданности. От ужаса.
Я надеялся, что ошибаюсь.
Но не ошибся.
Он вытащил оружие.
Я начал вставать.
Верёвки почти поддались. Последние узлы я растянул, как мог — на усилии, на грани.
Он поднял пистолет.
Направил прямо на него. На Тьютора.
Что-то сказал — я уже не помню.
Я не думал. Я просто вскочил и толкнул его. Успел. Едва.
Кхун Варсават не выстрелил в Тьютора. Он выстрелил в меня.
Удар.
Жгучая боль.
Я упал. На пол.
Словно кто-то выбил землю из-под ног.
Тепло, которое стремительно уходило.
Сознание вытекало вместе с кровью.
С дыханием. С последним «прощай».
Его глаза — последнее, что я видел.
Его слёзы — последнее, что чувствовал.
Его губы — последние, к которым потянулся.
Я думал, что это конец. Глаза закрылись сами.
Я исчез.
— Тьютор пришёл и спас меня. Да, ценой другой жизни, — ответил я адвокату, не отводя взгляда от него. — Но на кону было две.
Адвокат кивнул, довольный моим ответом, и продолжил допрос.
А я снова погрузился в воспоминания.
...
Я очнулся через две недели.
Палата. Белый свет. Запах лекарств.
Трубки в теле. Пластик. Давление. Шум капель.
Селезёнки не было. Врачи сказали — пришлось удалить.
Слишком сильное кровотечение.
Прогноз осторожный: если не будет осложнений — выживу.
Я вспомнил всё сразу.
Паника, крик, вопросы.
Кто жив? Что с ним?
Меня снова укололи — снотворное. Чтобы не рвался, не срывался.
Через пару дней я пришёл в себя по-настоящему.
Голова прояснилась.
Я начал задавать вопросы.
Медсестра рассказала всё.
О Тьюторе.
О его аресте.
Но я не успел ничего сделать — снова потерял сознание.
Осложнение. Внутреннее кровотечение.
Пришлось делать вторую операцию.
Только через несколько дней стало легче.
Я мог говорить, есть, думать.
Мне разрешили воспользоваться телефоном.
Я сразу начал искать. Где он? Как он?
Прочитал статьи.
Посмотрел, что пишут в новостях.
Интервью бывших заключённых. Репортажи.
Всё — как удар под дых.
Спустя пару часов — набрал номер Крита.
— Привет, — сказал я просто. С чего-то же нужно начинать.
— Привет. Как ты? Давно не звонил, — его голос был спокойным.
— Я в больнице.
— Что-то серьёзное? — он тут же напрягся.
— Уже нет. Но... мне нужна твоя помощь. Пожалуйста.
Он приехал. Его пустили.
Я не был под следствием — просто пациент, хоть и с охраной .
Отдельная палата. Мы поговорили.
Крит.
Мой друг с приюта.
Человек, который с пятнадцати лет служил криминальному авторитету — своему любовнику, а позже — сам возглавил банду.
Несколько лет назад он вышел из игры добровольно. Но связи остались. И сейчас именно они были мне нужны.
— Я боюсь, что его там могут... — я запнулся, потом сказал прямо: — Покалечить... Изнасиловать. Что он не выдержит...
Крит поморщился, но кивнул.
Сидел у моей кровати, руки скрестил на груди.
Слушал.
Не перебивал.
— Там, да. Жестоко, — сказал он. — Но можно попробовать смягчить. Немного. Деньги, связи...
— Хочу попробовать, — с надеждой сказал я. — Может, получится договориться? Чтобы хоть не трогали? Циновку нормальную. Мыло. Еду...
Крит провёл рукой по волосам. Вздохнул.
— Я давно ушёл от старой жизни. Оборвал почти всё. Но, думаю, найду способ передать немного денег. Записку. Через кого-то. Но не надейся на отдельную камеру. На нормальные условия — тоже. Если его не выпустили под залог, всё, что мы можем — это чуть-чуть скрасить его ад. Чистая циновка. Лишний кусок риса с мясом. Зубная паста. Может — кто-то заступится, чтобы не трогали. Но душ? Свобода? Нет, Марк... — он посмотрел на меня с сочувствием. — Там не живут. Там выживают. Я знаю. Я так жил. Как зверь. И я очень надеюсь твой Тьютор сильный, не прогнется. Вытерпит.
Он действительно знал, о чём говорит.
Прошёл через всё — голод, уличную жизнь, ночлежки под мостом.
Жил как бездомный. Как собака.
Он знал.
Теперь он ушёл от дел. Помогал беженцам, бездомным. А по моей вине — вот ещё и заключённым.
Я настоял: деньги должны быть мои.
Не Критовы. Не Тьюторовы. Мои.
Хотя у обоих было больше, чем у меня. В разы.
Но...
Но он — мой. Мой мужчина.
И помогать ему должен я. Хоть так.
И вот так я жил следующие месяцы.
В ожидании суда.
В бесконечных встречах с его адвокатом.
В поиске улик, зацепок, людей, которых можно было использовать — кого-то попросить соврать, кого-то — сказать правду.
Чтобы подтвердить, что мы были вместе ещё в декабре. Чтобы стереть все сомнения.
Со слугами в поместье оказалось легко.
С окружением кхуна Варсавата — сложнее.
Нам нужны были те, кто подтвердит: он шантажировал Тьютора.
Нашли двоих.
Они скрывались.
Внутри их шайки уже начался передел.
Стрельба. Убийства. Хаос.
Крит помог: устроил их в Китай.
В обмен — они дали письменные показания.
Официально. Следователю.
На суд они не приедут. Но хоть так.
Я верил.
Я знал, что его оправдают.
Как может быть иначе?
Как. Может. Быть. Иначе.
Я вернулся мыслями в зал суда. Адвокат продолжал допрос.
— Где вы были последние полгода?
Я выдохнул, запустил пальцы в волосы. Этот вопрос не требовал лжи.
— После того вечера я два месяца лежал в больнице, — ответил я. — Почти две недели — в коме. Потом — операции, восстановление. У меня удалили селезёнку, пострадал мочевой пузырь.
Адвокат кивнул, поднялся и передал судье медицинские документы.
— Его ранения были почти несовместимы с жизнью, — сказал он. — Только то, что кхун Чаран оказался рядом, спасло свидетеля. Он сам вызвал скорую, не отходил от него, пытался остановить кровотечение. Мой подзащитный не просто защищал его — он боролся за его жизнь.
Я слушал и едва дышал. Всё это я узнал позже — уже от адвоката и следователя.
Тьютор не мог меня отпустить. После выстрела в кхуна Варсавата он лёг рядом со мной и не двигался.
Каждый раз, когда я вспоминаю это, холод пробегает по спине.
Если бы я тогда не толкнул Тьютора, всё было бы иначе.
Я держал бы его тело.
Я — а не он.
И, может быть, нас обоих бы уже не было.
Потому что я не смог бы стрелять.
Даже если бы у меня был пистолет — я бы не смог.
А он смог. Он защитил нас двоих.
Страшно. Очень страшно.
Я знаю — я его люблю. И да, я не могу смотреть на него объективно.
Слишком сильно он мне нужен.
Но и без любви всё очевидно: Кхун Варсават сам довёл себя до этого.
Он выстрелил первым.
Я пытался защитить Тьютора.
А Тьютор — защитил нас.
Был ли его выстрел сделан из страха или из мести — я не знаю.
Может, из боли. Может, из желания выжить.
Но я знаю одно: он не виноват.
Точка.
( автор: а вы как считаете?)
Адвокат задал ещё несколько уточняющих вопросов. Потом допрос завершился.
Я поднялся.
Тишина в зале тянулась, как воздух перед грозой.
Я закончил говорить.
Теперь — только идти обратно.
Я посмотрел на него. Сердце сжалось.
Это не последний раз.
Не может быть.
Через два дня — вынесение приговора.
Я увижу его там.
А потом? Потом ведь тоже... правда?
Я пошёл к двери медленно, почти не дыша.
Оборачивался.
Судья даже сделал мне замечание.
Но я не мог не смотреть.
Перед тем как выйти, я поймал его взгляд.
Тьютор уже не плакал.
Он просто смотрел — прямо на меня, не моргая.
Я прошептал, одними губами:
— Я жду тебя.
Открыл дверь. Вышел.
Я жду тебя. Я люблю тебя.