ГЛАВА 35. BRP-23-0711-P .Часть 1

Разбила главу на две части. Иначе вышла слишком большая.

⚠️ Дисклеймер⚠️

Эта глава основана на реальных фактах и достоверных источниках, описывающих условия содержания в тайских следственных изоляторах.
Некоторые сцены могут показаться чрезмерно реалистичными, жестокими или вызывающими психологический дискомфорт.

!!! Материал не рекомендуется к прочтению людям с чувствительной психикой!!!

(Использованы открытые данные международных правозащитных организаций: Amnesty International, FIDH, BBC, The Guardian и др.)

Тьютор

пол года спустя, декабрь

Пять утра.
Звонок — резкий, пронзительный, будто пенопласт по стеклу.
Я открыл глаза. Хотя проснулся раньше. Просто лежал. Дышал неглубоко — чтобы не выдать себя.
Думал.
Осознавал: сегодня я выйду.
Да, в цепях. Да, босиком. Да, под конвоем.
И всего на полдня.

Но — выйду. Впервые за полгода.

Я не двигался.
Нельзя.
Если кто-то поймёт, что я не сплю — могут начать ворчать, ругаться, шевелиться. Услышат охранники — и влетит всем.
Хотя меня почти не трогают.
Мне даже меняли циновку чаще остальных — тонкую, жёсткую, но чистую.
На полу — козырное место, у стены. Сбоку.
Место, за которое, наверное, заплатили больше, чем стоил номер люкс в пятизвездочном отеле, где я раньше любил отдыхать.

Я чуть не усмехнулся, вспомнив это.
Теперь моя "спальня" — это камера размером с прежнюю комнату.
Только вместо подушки — сорок чужих тел. Мужских. Потных. Вонючих.
Крысы под ногами. Вши в волосах — хотя нас всех подстригли под ноль.
Но чесалось всё равно. Каждый миллиметр тела.

Подъём.
Скоро придёт тюремщик. Надо вставать.

Спина больше не болела от бетонного пола.
Привык?
Нет. Просто всё тело давно стало сплошной болью.

На ногах — язвы от цепей.

На ладонях — волдыри, шершавая кожа. На лице гнойники.

Даже задница ныла.
Отчего?
Попробуйте полгода прожить без туалетной бумаги.*

Даже если тебе повезло и ты заплатил за неё — хватало ненадолго. Поносы, рвота... от здешней еды, воды— почти каждый день. Половину драгоценного рулона забирали другие, вторая половина уходила очень быстро.

Здесь всё делится. Всё покупается. Даже чистота.

Относительная чистота. Не та, к которой привык современный человек, а та — первобытная, пещерная.
Хотя там, в пещерах, был воздух.
А здесь — нет.

Да уж, это вам не курорт на море.

Это тайский следственный изолятор.

Место, где ты не живёшь — ты ждёшь.
Суд. Приговор. Судьбу.
Тут живут тараканы, крысы и прочие паразиты.
Люди — нет.

Мы просто делим клочок бетона. По прямоугольнику циновки.
Общую парашу в углу, даже без смыва. Дырка в полу**.

Общую вонь. И общую боль.

Мы начали подниматься.
Тихо. Молча.
Никто не сказал «доброе утро». Никто не спросил, как ты спал.

Здесь все — звери.
Готовые задушить друг друга за еду, за воду, за взгляд.
Выживает сильный. Или тот, кто уже не первый раз в этом клоповнике.

Тут есть закон.  Жёсткий. Простой.
Закон силы. Закон тюрьмы.
Хотя по закону мы ещё не преступники. Наша вина недоказанна. Но мы уже наказаны, уже не люди, а мразь.

Мы стояли.

Сорок три тела в одинаковой форме: оранжевая футболка, шорты, номер на груди.
Мой — BRP-23-0711-P.
Зима, лето — одна и та же тряпка.
Повезло, что в Таиланде нет зимы.
Наверное.

Я не знаю. Я провёл в этом сером гробу лето.

Лето под сорок. Без вентиляции.
Когда воздух плавится, как жир на сковородке.
Когда вода — только дважды в день, во время еды.
Когда потеешь даже тогда, когда тебе уже нечем потеть.
Когда температура вокруг жарит твою ненависть.
К людям.
К себе.
Ко всему.

Я был свидетелем, как одного парня пырнули ножом.
Откуда нож?
Без понятия.
Его увели.
Кровь никто не вымыл.
Воды нет.
Она просто осталась — воняла. Ещё месяц.

К тараканам добавились мухи. Жирные. Кусучие. Ненасытные.

...Или это были не мухи? Сейчас уже не вспомню.

На теле — десятки укусов.
Некоторые уже гноятся.
Другие я разодрал сам, во сне.
Шрамы останутся. Моё красивое лицо больше не будет таким уж красивым.
Смешно даже. Будто это вообще имело значение.

Я давно не смотрел на себя в зеркало.
Да и незачем. Борода отросла, в ней — вши. Я их чувствовал.

Бриться не разрешали.
Опасно.
А вот вши, которые ползают по тебе, как в каком-то паршивом фильме ужасов —
это, по их мнению, не опасно.
Это почти комплимент от шефа.

Тюремщик провёл перекличку.
Все были на месте.
Он открыл дверь камеры — и мы начали выходить.
Один за другим.

На выходе на нас надевали кандалы.

Я их ненавижу.

Из всего, что я пережил за эти полгода, именно цепи были самым мучительным унижением.
Не жирные руки однокамерников, которые пытались меня поиметь — не вышло.
Я тогда укусил одного так, что его увезли в медпункт. А меня — в изолятор. На два дня. В черную яму тишины.

Не еда.
Не эта серая, протухшая каша, от которой в первые дни меня выворачивало.
Рвоту приходилось убирать самому.
Руками.
Голыми руками.

Но нет. Не это было самым страшным.

Самое страшное — этот щелчок замка на лодыжках.
Их вес.
Как металл трётся о кость.
До мозолей.
До крови.
До гноящихся ран, которые не заживали.

Но даже не боль сводила меня с ума.
А то, что с кандалами на ногах,  я терял остатки себя.
Оставался только номер: BRP-23-0711-P..
Ячейка.
Звено.

Их снимали только в камере. Только там я выдыхал.
Да, в духоте.
Да, среди вони.
Но без них.

Я всегда тянул время. Выходил последним. Рисковал остаться без умывания, без еды — даже этой дряни.
Но пусть.
Пусть ещё секунда.
Ещё миг — без цепей.
Ещё миг — ты человек.

Так и сегодня. Я вышел предпоследним. Один из тюремщиков клацнул замком цепей, приседая рядом.

— Что, принцесса? — они так меня называли. Всегда.

Они тоже лапали. Сокамерники уже успокоились — я был под защитой главного. Но эта защита не распространялась на этих упырей.

Могли дотронуться. Скользнуть рукой. И я ничего не мог сделать.

Укусить?
Обматерить?
Значит — быть избитым.
Остаться без еды, без воды, без глотка воздуха.
Попасть в изолятор. Нет. Одного раза хватило.

Поэтому я молчал.
Терпел.
Иногда — даже подыгрывал.
Чтобы выжить.
Просто чтобы жить.
Чтобы не сойти с ума так быстро.

Их руки скользили по ногам. По грязной заднице. По бёдрам.

В один из первых дней один уже предлагал — «Отсоси, и сможешь помыться».

Я улыбнулся.
И меня вырвало прямо на него.
Не специально.
Просто его рожа и вонь сделали своё.

Меня избили. Не сильно. Даже до медпункта не дошло.

Сегодня тюремщик застегнул замок на щиколотке, выпрямился — и снова провёл ладонью по внутренней стороне бедра, скользнул пальцами через ткань.

Я не отреагировал.
Плевать.

Он ничего не сделает. Сам побрезгует.

Да и железо на лодыжке жгло сильнее, чем его рука у меня между ног.

— Что, принцесса, тебя сегодня в суд везут? Твой адвокат снова будет просить выпустить под залог?

— Да, — просто ответил я. Зачем грубить? Я в их полной власти.

— А чего ты так хочешь от нас сбежать, а? Тут тебе что, не нравится? Мы тебе не нравимся?

Они переглянулись и заржали. Два здоровенных мужика. С жестокими глазами, уродливыми рожами и тухлым дыханием.
Я их ненавидел.

Но никаких списков. Всё это закончилось тогда, в том подвале.
На полу.
Растворилось в его крови. Исчезло. С частью меня.

— Нравится, — съязвил я. — Надеюсь, оставят тут навсегда.

Они не поняли сарказм. Закивали одобрительно.

— Вали умываться.

Я кивнул и пошёл.

Вы думаете, у нас есть душевые кабинки?
Как в американских фильмах, где все моются вместе, сосут друг другу, трахаются?
Где не тюрьма, а сцена из порно?

Нет.
У нас — серое, полутёмное помещение. Бочки с водой. Всё. Точка.
Никаких кабинок. Ни сливов. Ни кранов.

И только попробуй взять больше одного ковша воды. Попробуй разлить хоть каплю. Тебя убьют свои же.

Не за то, что ты не дал. Не за то, что не стал раком. А за эту самую каплю.

В сорокаградусную жару вода — это валюта.
Важнее сигарет. Важнее еды.
Важнее тёплой койки или туалетной бумаги.
Вода — это жизнь.

Я бы отдал её за возможность снять цепи. Хотя бы на день.

Я шёл — железо стучало о пол, врезались в кожу. Натёртые лодыжки. Старые, гноящиеся мозоли. Новые раны. Но я шёл. Вперёд.

Очередь.

Нас запускали по десять человек. Раз — умыл лицо. Почистил зубы пальцем. Вперёд.

Туалет — в углу.

Привыкаешь быстро.

Срать, ссать при всех.
Никому нет до тебя дела.
Все делают то же самое.
Похуй.

Я здесь — не человек. Я — номер. А номер может снять штаны. Может нагнуться. Может молчать.

Зверь — может.

Я встал в очередь.

Рядом стоял главный по нашей камере. Он сидел уже год. Его суд всё никак не заканчивался. Он смеялся, говорил:

— Лучше тут до конца жизни, чем потом в тюрьме. Там ещё хуже.

Хотя куда уж хуже?

Но я ему верил. Иногда — даже слушал. Не чтобы услужить. Не чтобы засчитали "своим" и не трогали. Меня и так не трогали в камере.
А потому что он был умный. И жестокий. Моя любимая смесь.

Его судили за убийство жены. Зарезал.
Он твердил, что не виноват. Впрочем, здесь все так говорят.

Я — ничего не говорил. Когда спрашивали, просто цитировал свою статью:
— 288-я. Умышленное убийство.

И про себя добавлял: Самооборона. Если адвокат добьётся.

— Сегодня суд, принцесска? — спросил он.

Тьютора здесь не существовало. И слава богу. Лучше принцесска. Тьютор остался за этими стенами. И если повезёт — может, я его снова найду.

— Да, первый.

— Помоют тебя. И побреют. Чтобы не дай бог правозащитники не увидели, как нас тут держат.

— А язвы на лице — это для красоты? — парировал я.

Он заржал.

— У тебя их почти нет. Посмотри на меня, — он показал на себя. У него всё лицо было в укусах, гное, следах от крыс, шрамах. — А ты такой же красивый, как и пришёл. Только с бородой и семейством насекомых в ней.

— Это, наверное, кузены твоих, — усмехнулся я и машинально почесался.

Вши поползли по ладони. Я уверенно стряхнул одну на пол.

Брезгливость?

Была. Была — и прошла.

Исчезла недели через две. Когда мне отказали в выходе под залог. Когда я сидел и пытался понять: как теперь дышать? зачем? А если? Тогда ... нужно ли?

Я ничего не хотел. Ни злости. Ни страха. Ни воли. Только ожидание. Секунды, которых нет. Надежда, которая могла в любой момент обмануть.

Я был как сосуд — пустой, вылитый до дна. Не из стекла, а из прозрачной, никому не нужной любви. Только она, кажется, и держала меня на плаву.

Физическое отвращение?
Было.
Резкое. Инстинктивное.
Ты ощущаешь каждой клеткой, что всё вокруг — грязь, вонь, смерть.

Но и это прошло. Всё проходит.

А сейчас... что-то ползает в отросшей бороде. Ну и ладно. Бывает.

Наша очередь подошла, и надзиратель махнул — можно.
Мы зашли в «ванную комнату» — белый кафель, две бочки по пояс, ковшики. Всё.
Мы подошли. Воды почти не осталось.

Я наклонился, черпнул остатки мутной жидкости.
Ополоснул лицо, шею.
Грязь, конечно, не смыл — но хоть немного запах. Хоть какая-то иллюзия чистоты.

Потом — зубная паста.
У меня была. Я заплатил за неё. Не я конечно лично, денег у меня тут нет. За меня заплатили. Дорого. Я выжал остаток на палец. Палец грязный, но лучше, чем совсем без ничего.
Провёл по зубам. Скрип, горечь.

Интересно, сколько я потеряю зубом, когда выйду?
Пока не болят. Пока держатся.
Но за полгода тут может сгнить всё — не только зубы. Вся плоть. Ты просто медленно разлагаешься, дыша жарой и потом.

А если не выиграем суд... если не докажем самооборону... Привыкают ко всему? Я привыкну и там?

Нет, Тьютор. Соберись.

Я дочистил зубы — если это вообще можно назвать чисткой — и нас повели на завтрак.

Завтрак.

Жидкий рис — на воде, без вкуса, без запаха. Нет, не совсем. Запах был.
Слегка кисловатый, затхлый.Слов но каша простояла в жаре пару суток — и только потом её разогрели.

К рису — кусок чего-то варёного. Жёсткое. Волокнистое.
То ли курица, то ли рыбья кожа, то ли просто жилы.
Неважно.

Пить — пластиковый стакан воды. Тёплой. Иногда в ней плавали мушки.
Сегодня, кажется, чисто. Повезло.

Иногда — вкус плесени. Иногда — горечь.
Но мы ели.
Глотали.
Медленно. Механически.

Сидели за длинными столами. По двадцать, по тридцать человек.
Лавки деревянные. Скользкие от грязи.
Алюминиевая посуда.
Плоские ложки. Стук по металлу — ритмичный, глухой.

Никто почти не говорил. Только тихие перешёптывания. Робкие, осторожные. Никто не хотел нарваться.

Один раз я видел, как парня ударили по лицу за слишком громкий смех.
Прямо ложкой. Выбили зуб.

После завтрака — участок. Физическая работа. Грузим щебень. Перебираем мусор.
Как повезёт. Какой "наряд" попадёт.

Но не сегодня. Сегодня я не иду.

И от этого внутри всё сжимается.

Суд.

Даже это жалкое месиво показалось мне почти съедобным.
Почти вкусным.
Может, сегодня добавили соли? А может, это я просто от волнения не различал вкуса.

Мы доели.
Кто-то тихо выругался, отодвигая посуду.
Кто-то поспешно глотал последние ложки — боясь, что надзиратель сейчас крикнет: «Встать!».

Нас вывели во двор. Всех. Кроме меня.

Меня — в другой коридор. Если верить адвокату,  и сокамерникам — в душ.

Настоящий душ.

С мылом.

Я выдохнул, выпрямил спину и пошел..

***

Примечание автора:
Сайты где вы можете прочитать о ужасных условиях в содержания заключены в Таиланде.

1. International Federation for Human Rights (FIDH) "Behind the Walls — A look at conditions in Thailand's prisons after the coup" — содержит подробное описание переполненности, условий содержания, цепей, плохой еды и др.  
2. Amnesty International "Thailand: Widespread abuses in the administration of justice" — отмечает длительное предварительное заключение, использование цепей и тяжёлые условия содержания.  

* 1. FIDH – "Behind the Walls: A look at conditions in Thailand's prisons after the coup" (2019)

Официальный правозащитный отчёт, включает Бангкокский следственный изолятор (Bangkok Remand Prison).

"Most remand prisons in Thailand are severely overcrowded, with inadequate sanitation, limited access to clean water, and a lack of basic hygiene items such as soap and toilet paper."
(«Большинство следственных изоляторов в Таиланде серьёзно переполнены, с неадекватными санитарными условиями, ограниченным доступом к чистой воде и отсутствием базовых предметов гигиены, таких как мыло и туалетная бумага.»)
🔗 Источник (PDF)

** 📘 1. FIDH – "Behind the Walls: A look at conditions in Thailand's prisons after the coup" (2019)

"Inmates sleep on thin mats on the floor, often side by side due to overcrowding. Toilets are squat holes in the ground without flushing systems, and the stench is constant."
(Заключённые спят на тонких циновках на полу, часто плечом к плечу из-за переполненности. Туалеты — это дыры в полу без смыва, зловоние постоянное.)
🔗 FIDH 2019, стр. 11–12