ПРОЛОГ I. Третий в списке

14 лет назад, Бангкок...

— Я вас прошу, дайте мне ещё время, — взмолился мужчина средних лет, заламывая руки. На его лице застыла смесь страха и отчаяния. Глаза покраснели — то ли от слёз, то ли от бессонных ночей. — Я скоро продам часть завода и смогу с вами расплатиться...

Мужчина, сидящий напротив, остался невозмутим. Он слышал это каждый день — лично или от своих людей. "Завтра", "в конце месяца", "дайте отсрочку" — всё это была пыль в глаза, привычная ложь тех, кто не хочет платить. У таких, как этот жалкий тип, корчащийся на полу, завтра никогда не наступает. Он либо сбежит, либо пустит себе пулю в голову — а долги оставит семье.

Только вот у этого — и семьи-то толком не было. Один малолетний сын. И всё.

Что с него взять?

Если он сдохнет, компанию растащат на долги, и свою долю уже не выбить. А значит — живой он всё-таки нужнее.

Мужчина покачал головой, медленно поднялся со стула и, нагнувшись к жалкому должнику, резко бросил:

— Твоя компания почти банкрот. Если ты продашь завод — деньги уйдут в налоговую. Не мне. Так что не неси чушь.

Он толкнул его. Мужчина покачнулся, рухнул на пол и попытался встать, но один из громил рядом пнул его ногой в живот. Тот тут же скорчился и прижался к полу, не двигаясь.

— Ты меня за идиота держишь? — рявкнул мужчина, глядя сверху вниз. — Ты должен сто тысяч. Отдай домом. — Он махнул рукой вокруг, показывая на высокий потолок и французские окна. Дом — свежий, не больше десяти лет, в пригороде Бангкока. Элитный район. Такие стоят дорого. Очень дорого.

— Но... — залепетал тот, губы дрожали. — Это всё, что у нас есть... Мы с сыном окажемся на улице. А дом... он стоит больше, чем долг.

— С процентами? — хмыкнул мужчина, приподнимая бровь.

— Кхун... — выдавил из себя должник, переходя на плач. — Пожалуйста... Я могу отыграться, вы же видели, как мне везло. Везло целый год...

— А теперь не повезло, — рявкнул он, и высокий парень рядом пнул валяющегося мужчину в живот. Тот захныкал, скрючился, сжался в клубок.

— Я тебе кто, мразь ползучая? Ублюдок, — мужчина сел на корточки рядом с ним, схватил за волосы и заставил поднять голову. — Я тебе кто, а? Добрый дедушка из банка? Уже месяц мы ждём. А все твои жалкие копейки, что ты тащишь или выигрываешь у меня, можешь оставить на чай официантке в баре.

Он с силой толкнул его, и мужчина заскулил. Парни начали его избивать. Не до крови, не до костей — просто чтобы запомнил. Больно, унизительно, но не страшно... Удары следовали один за другим.

Мужчина встал, заложил руки за спину, развернулся.

— Завтра. Завтра будут деньги — или ты сдохнешь очень мучительной смертью. А потом твой сын станет моим должником.

— У меня есть деньги... на его обучение, — залепетал мужчина, почти захлёбываясь. — Жена оставила. На его счёте. Я не могу их тронуть, но если он сам... если подпишет бумаги... я думаю, смогу. Найду способ.

Мужчина довольно кивнул. Всё как всегда.
Сначала они кричат, что у них ничего нет.
А стоит чуть сильнее прижать — сразу находятся и деньги, и «недоступные» счета, и «забытые» родственники.
Особенно у таких, как он — нищих бывших богачей, которые распихали деньги по углам, но продолжают жить в особняках, будто ничего не случилось.
Цепляются за достоинство?
Какое, к чёрту, достоинство — в соплях, на полу?

Он уже собирался что-то сказать, когда двери кабинета резко распахнулись.

— Какого чёрта?! — рявкнул он, оборачиваясь. Он был уверен, что они одни. Дом давно стоял пустой — слуг этот урод уволил, платить им было нечем.

В кабинет зашёл юноша. Почти мальчик. Он узнал его сразу — видел раньше. И каждый раз сжимал кулаки, когда замечал его слишком невинное, слишком чистое лицо... Полные губы, опущенные ресницы, тонкое, почти хрупкое тело.

— Что ты тут забыл, нонг? — прорычал он, глядя на сына валяющегося на полу придурка.

— Отец! — воскликнул мальчик и бросился вперёд, но охрана тут же его остановила, схватив за узкие плечи.
На нём была школьная форма. Частная школа. Дорогая.
На это у них, значит, деньги есть? — хмыкнул про себя мужчина.

— Папа... как ты? — спросил мальчик, оглядывая охрану. Он едва не плакал. — Ты жив?

— Тьютор... Уходи отсюда, сейчас же, — прохрипел мужчина, приподнимаясь на локтях. Но тут же сдался и снова рухнул на пол.

— Кхун... — мальчик повернулся к нему, — Кхун Варсават.

Он знает моё имя? — удивился мужчина, но ничего не сказал. Подошёл ближе и кивком велел охране отпустить мальчика.
Тот освободился и сразу шагнул вперёд.

Он не боялся смотреть ему в глаза. Но это был не дерзкий, не смелый взгляд — скорее, робкий, умоляющий. Такой, каким нищие смотрят на тебя у рынка: ты стараешься отвернуться, а он всё равно цепляет, вгрызается в совесть.

— Кхун Варсават... Пожалуйста, отпустите моего отца. Ему сейчас тяжело, — тихо произнёс мальчик.

— Конечно, тяжело, — усмехнулся Варсават, вглядываясь в него.
Глаза мальчишки будто прожигали насквозь. Прямо до души, до каких-то спрятанных в глубине воспоминаний, до странного желания — не бить, а простить.

Слишком чистые. Слишком невинные.
Глаза ребёнка, который уже понял, что мир несправедлив — но ещё не разучился надеяться.
Он видел таких. Но этот был... другой. Особенный.
Потому что смотря на него, хотелось не только защитить.
Далеко не только...

Эти губы. Полные, как будто нарисованные.
Это лицо — хрупкое, тонкое, уже сейчас красивое до жестокости.
Оно заставляло думать о вещах, о которых он не позволял себе думать. Он не такой. Никогда таким не был, и не будет. Не так ли?

Он стиснул зубы.
Демоны уже поднялись откуда-то снизу — из живота в грудную клетку, давили изнутри, распирали.
И он, как мог, их удерживал.

— Он игрок. Алкоголик. И идиот, — холодно сказал он, — таким всегда тяжело.

— Да, вы правы... — тихо произнёс Тьютор и наконец опустил глаза.

Варсават выдохнул. Ему на мгновение показалось, что мальчишка отступил. Что, может, понял, с кем разговаривает.
Но облегчение оказалось ложным.
Опущенная голова, всклокоченные волосы, торчащие в разные стороны, худое тело..
Это зрелище оказалось даже хуже, чем прямой взгляд.
Хуже, потому что слишком беззащитно.
Слишком опасно.

— Так вышло, — продолжал Тьютор мягко, почти шепотом. — Партнёры отца его обманули. А мама... мама умерла год назад. Он её очень любил. Не все достаточно сильные, чтобы пережить такое. Пожалуйста... Дайте ему немного времени. Мы найдём способ расплатиться.

— И как же? — хмыкнул Варсават, прищурившись.

Отец молчал, лёжа на полу, будто жалкая тряпка, об которую даже противно вытирать ноги.
Охрана переглядывалась, но стояла спокойно.
А Варсават всё никак не мог понять — почему он вообще разговаривает с этим мальчиком?
Слишком маленький.
Слишком худой...
Слишком...

Мальчик неожиданно облизнул губы.
Совершенно по-детски — так делают школьники, не подозревая, что такой жест может значить для взрослого мужчины.
И не должен ничего значить. Не так ли?

Варсават сжал кулаки.
Нет.
Не смотреть. Не думать. Прекрати.

— Я могу работать на вас после школы. У вас ведь бар, ресторан... Я способный, честно.

— Убираться у меня? — Варсават рассмеялся. Хрипло. Зло.
— Думаешь, у меня нет уборщиков? И что они так много получают, что твои жалкие потуги покроют долг твоего отца?

— Тогда... как?.. — голос Тьютора стал тише. Почти неслышный.

Мальчик опустил голову, и начал мять ткань школьной рубашки.
Он выглядел растерянным. Несчастным. Настолько, что Варсават вдруг поймал себя на мысли:
Это нечестно.
Мальчишка тут ни при чём. Почему он должен страдать из-за идиота-отца?

Мысль проскочила быстро, почти мимолётно — и он тут же отогнал её.
А Тьютор поднял глаза.

Глаза были большие, чуть раскосые, с густыми ресницами. Они блестели от слёз, но ни одна не стекала. Только застыли в уголках, подрагивая, как капли на грани — готовы упасть, но не решаются.

Такие глаза бывают у уличных котят.
Или...
Вы помните кота из "Шрека"? Того самого, с глазами из-под полей шляпы?
Вот такие были у него. Один в один.

Глаза, которым прощают всё.
Глаза, которым позволяют всё.

— Может, я могу быть вам полезен по другому?.. — тихо сказал Тьютор. — Не трогайте моего отца...
И ещё тише, почти беззвучно:
— Пожалуйста.

Варсават ощутил внутри странное смущение. Тепло и раздражение одновременно.
Такого с ним не было давно.
Да ему обещали всё — от женитьбы до младших сестёр, лишь бы списал долг.
Но этот мальчишка...

Он нахмурился, подошёл ближе, резко взял его за подбородок — намеренно грубо. Хотел стереть с лица это выражение: беззащитность, жалость.
Тьютор поморщился, но руку не оттолкнул. Смотрел прямо, снизу вверх.
Так было ещё хуже. Эти глаза стали только ярче.
Варсават выругался сквозь зубы и отпустил.

— Что ты предлагаешь?

Мальчик сглотнул. Приоткрыл губы, провёл пальцами по пряди, упавшей на лоб.
Ресницы затрепетали.
Каждое движение — неловкое, неуверенное.
Каждое — било точно по нервам.

— Я... не знаю, что могу предложить, — прошептал он. — Мне всего пятнадцать, но выгляжу моложе... не так ли?

Да, он действительно выглядел не старше четырнадцати.
Но к чему эти мысли?

Сердце забилось быстрее.
Он не должен так реагировать на ребёнка.
Да, в его клубе хватало любителей розовых щёк и хрупких тел...
Но он — не из них.
Нет. Нет. Нет.

У него младший сын почти такого же возраста. Сын.

Но...
Тьютор прикусил губу.
Дышал тяжело, как будто ему стало жарко.
Как будто... если бы он только позволил себе представить...

Картинка в голове вспыхнула слишком ярко.
Он вздрогнул. Нельзя.

— Выйдите все, — рявкнул он наконец, сорвавшись.
— И утащите этого урода.

Кивок — и охрана тут же схватила валявшегося на полу мужчину. Тот сопротивлялся, но слабо; уже у самой двери крикнул сыну:

— Не соглашайся! У нас есть деньги, я заплачу!

Мальчик обернулся и тихо ответил:

— Эти деньги трогать нельзя.

Потом снова посмотрел на Варсавата.
Они остались одни.

Он разглядывал мальчишку: тот покраснел, опустил взгляд, сжался, словно в защиту. Такой невинный... За такого заплатят много. Очень много. Особенно если надеть на него школьную форму и назвать моложе, чем он есть.

— Я... — первым заговорил Тьютор. Голос дрожал, но он не замолчал. — Я мало что знаю, но, может быть...

Он ещё сильнее покраснел, слова путались, он запинался, мямлил — явно стесняясь.

Кхуну это быстро надоело.

— Ты хочешь продать себя за долги отца? — прямо спросил он.

Угадал. Взгляд мальчика тут же вспыхнул. Он поднял глаза.

— Ты вообще понимаешь, что предлагаешь? — Варсават прищурился. — Думаешь, твоя задница стоит сто тысяч?

Мальчик сглотнул. И в этот миг в его глазах блеснуло что‑то резкое, почти злое. Так неожиданно и четко, что Кхун даже вздрогнул. Показалось?
Следующей же секундой тот снова выглядел невинно, смущённо, будто ничего и не было.

— Наверное, нет... — голос у мальчика дрожал. — Вы правы. Но, может, она стоит отсрочки? Пока отец продаст часть завода. Не всё уйдёт налоговой. Он сможет выплатить хотя бы частично.

Варсават задумался. Он мог бы продать этого парня за сто тысяч, если подать его правильно. Но ужас заключался в другом: продавать его никому не хотелось.
Он хотел его себе.

Этот рот... Он раньше, ещё до сегодняшнего дня, замечал, как тот облизывает губы, проходя по коридорам дома. Он отмахивался, запрещал себе думать. Он не извращенец — он никогда не смотрит на детей. Но ему было уже пятнадцать. Не совсем ребёнок.

Он наклонился, приподнял его лицо за подбородок и мягко повернул сначала в одну, потом в другую сторону. Кожа — гладкая, нежная, без намёка на щетину.

— Ты готов отсосать за долги отца?

— Я... — мальчик сжал губы, выдохнул и тихо сказал: — Я никогда... никогда этого не делал. У меня нет опыта. Но если это поможет ему... если это спасёт его...

— Какая преданность, — процедил Варсават сквозь зубы. Но внутри кольнуло что‑то странное. Такой преданный сын... Его собственные дети три года назад едва не убили его, деля бизнес. А этот готов на всё ради отца.

Жалость и отвращение смешались. Отвращение к себе, к отцу мальчишки, который не заслуживает такой жертвы. Но бизнес есть бизнес. Если он станет мягким каждый раз после подобных слов, то потеряет всё: репутацию, власть, уважение.

— Это всё, что я могу предложить, — тихо сказал Тьютор.

И Варсават сдался.
Он притянул его к себе, провёл ладонями по худому телу. Сжал руками его задницу — тонкую, мягкую, как у ребёнка, кем он по сути и был.

Боже. Как устоять.
И эти глаза. Эти невинные, сияющие глаза...

три дня спустя...

— Скажи спасибо своему сыну, — рявкнул Кхун Варсават, бросая на стол бумагу. — Ты теперь должен мне всего пятьдесят тысяч. Отсрочка до конца года.

— Что?.. — мужчина вскинулся из-за стола. Он выглядел ещё хуже, чем раньше: синяки под глазами, впалые щёки, руки тряслись. Он не знал, что именно сделал его сын, и от этого Варсавату стало ещё противнее. Противно от него. Противно от самого себя.
Но слишком сладко было вспоминать то, что случилось прошлой ночью.

— И только попробуй тронуть его счёт за обучение, — бросил он на прощание и развернулся. Ушёл.

Сегодня он был без охраны — она была не нужна.
Он шёл по коридору и сам себе признавался: пришёл сюда вовсе не ради бумаг и долгов. Об этом можно было сообщить через помощника.
Он пришёл ради мальчика.

Они договорились: один раз с ним, один раз — с клиентом. Деньги — есть деньги.

Клиент был первым. Он заплатил много — четверть долга. Вторую четверть, двадцать пять тысяч, Варсават списал сам. Подарок. Откуп от совести.

Оно того стоило. Ему захотелось ещё.
Но Тьютор плакал так, что у него сжималось сердце. Говорил, что больше не сможет. И тогда Варсават сжалился. Пообещал, что не придёт больше. Пообещал.

Он ведь не заставлял Тьютора — правда? Так он себя успокаивал.
Клиент тоже остался доволен и захотел повторить, за те же деньги, но Варсават отказал. Мальчик вышел из спальни другим: не таким расплаканным, но белее потолка.

И всё же он вернулся. Хотел наградить его. Увидеть ещё раз эти покорные глаза. Услышать тихое «спасибо».

Он прошёл по пустому, затхлому коридору.
Без прислуги дорогой дом превратился в коробку с облезлыми стенами, паутиной и запахом плесени. Никто давно не убирал. На стенах виднелись пустые прямоугольники от проданных картин. Всё говорило о том, что жили они плохо.
Но жили в огромном доме. Могли бы продать и спокойно поселиться в квартире попроще. Но, видимо, это оказалось слишком унизительно. Проще позволить собственному сыну сосать чужим мужикам, чем признать падение.

Он нашёл мальчика у себя в комнате. Дверь была приоткрыта. Варсават постучал.
Тьютор тут же поднялся, нахмурился, но в ту же секунду поклонился, опустив глаза.

— Кхун... вы пришли, — голос дрожал. — Я же сказал, что больше не могу. Мне тяжело...

— Не пугайся так, — спокойно ответил мужчина и зашёл внутрь.

Спальня была большая, с добротной мебелью, но такая же затхлая, как весь дом. Казалось, мальчик сам пытался поддерживать порядок, но выходило плохо — подросток и есть подросток.

— Я подумал: если твой отец снова потянется к картам, он может добраться до твоего счёта за обучение, — сказал Варсават. — Если это произойдёт — звони мне. Вот мой номер.

Он протянул сжатую в ладони бумажку. Мальчик поклонился и взял её.

— Спасибо, кхун. Я этого не стою.

Стоишь, — подумал он, но вслух ничего не сказал.

— И ещё.

Он вытащил с кармана банковскую карточку. Тьютор нахмурился, но не взял.

— Что это?

— Купи себе что-нибудь. Твой отец вообще о тебе не заботится.

— Спасибо, но...

— Бери! — резко бросил мужчина и положил карту на стол, заваленный бумагами. — Ты не должен в пятнадцать лет через такое проходить по вине своего придурка‑отца.

— Он не придурок... — начал было мальчик, но Варсават перебил его сразу:

— Придурок. А ты слишком невинный и добрый, чтобы это видеть. Оставайся таким. Даже несмотря на то, что было между нами.

Тьютор тихо поблагодарил, и мужчина ушёл.

Когда‑нибудь он вырастет. И тогда я вернусь. Уже на равных, — подумал он, выходя из дома.

***

Тьютор

Он ушёл. Я тут же выругался, схватил его карточку и с силой швырнул в закрытую дверь.

— Конченый урод, — прошипел я, сжимая кулаки. — Твой член воняет. Ты воняешь. Урод.

Но через минуту я подошёл, поднял с пола карточку, ударил пластиком по ладони.
Деньги мне не помешают.
А старика будет так мучить совесть за то, что он совратил ребёнка, что ещё долго его деньги будут капать на мой счёт.

Я хитро улыбнулся и разглядывал синюю карту в руке.

— Не переживай. Ты ещё расплатишься со мной. И за то, что я лежал под тобой. И за то, что сосал твой дряхлый член. И за то, что меня потом рвало целые сутки — от тебя и от твоего клиента. Хотя клиент был почти молодой, чуть за тридцать, даже симпатичный. Но всё равно вы — уроды. Все.

Кхун Варсават был латентным педиком — я понял это сразу. Ещё месяц назад, когда он пришёл к нам за деньгами и смотрел на меня в коридоре, он плавился, хотел меня.

Но просто лечь под него за деньги?.. Скучно. Слишком просто. Тогда он быстро забыл бы обо мне. Не стал бы мучиться.

А вот мои слёзы... мои невинные глаза... они будут сниться тебе ночами.
Ты будешь пытаться откупиться — деньгами, услугами, чем угодно. Но это не остановится.

А отец... Я чуть не рассмеялся вслух. Было бы лучше, если бы он сдох два года назад вместо мамы. От него — все эти проблемы.
Спасать его? Ха. Я спасал своё обучение в Англии. Свои сто тысяч, которые этот старик хотел отдать.

Я улыбнулся. Улыбка получилась злой.

Невинный мальчик, опускающий глаза... Почему бы и нет. Пусть так думают все вокруг.

Я записал его имя в список — рядом с именем отца, рядом с тем парнем с параллели, который назвал меня педиком. Теперь там и Кхун Варсават. Толстый, старый урод с маленьким членом.

Достал из сумки сосательную конфету, сунул её в рот. Ужасная привычка. И сладкая одновременно. Как и я.

Я посмотрел в зеркало и изобразил ту самую улыбку — робкую, почти детскую.
Она выходила слишком легко. Слишком убедительно.

— Невинный мальчик... — шепнул я отражению.
И улыбнулся шире.
— Как ты поживаешь?

И тут же ответил самому себе:
— Лучше всех.

Ваша Лена
***

Оставьте звездочку , если вы со мной.