ГЛАВА 5. Марк/Тьютор
✨ Слова автора ✨
Ну что, как вам история? 😊
Затягивает или хочется встряхнуть Тьютора, чтобы он наконец-то одумался? 🙈
Какие эмоции она у вас вызывает — злость, сочувствие, интерес, слёзы?.. Делитесь, мне очень интересно 💙
Марк
В голове гудело, в висках стучало, а тело... я его просто не чувствовал. Где-то рядом — шорох, едва различимые голоса. Я попытался понять, где нахожусь, и хоть что-то вспомнить. Что было после драки?
Тьютор?.. Или это просто померещилось в бреду? Но с какой стати бы он мне мерещился? Скорее уж Ом пришёл бы мне на помощь — если бы я и в правду терял рассудок. А не странный друг Кенмина, которого я толком и не знал.
Видел его всего пару раза — два года назад. Первый — когда он без приглашения приехал на случку лошадей. Второй — на свадьбе Раяна и Кенмина. Там мы пообщались чуть дольше. Он даже пытался меня достать, вывести из себя. Но без злобы — скорее с каким-то врождённым кокетством, которое я, если честно, никогда не умел выдерживать. Не умел отражать.
Вывод: Тьютор был.
Он откуда-то взялся в том затхлом переулке...
До сих пор непонятно — как, зачем, почему.
Но это был не бред и не сон. Это был факт.
Он действительно спас меня — рискуя быть избитым, покалеченным. Может, даже убитым.
Смелый поступок.
Пусть и слегка глупый — если вспомнить его комплекцию... и сколько их было на меня одного.
Но, если память не врёт, он тогда сразу начал кричать, что вызвал полицию. И именно это их спугнуло.
Не кулаки, не сила — голос, присутствие, решимость.
Спасибо тебе, Тьютор.
И я действительно это чувствовал. Искренне.
Не часто кто-то делает что-то для меня. Просто так. Не из выгоды. Не по работе.
Потому что я — в беде.
Это... приятно.
И странно.
И немного тревожно.
А если бы они не испугались?
Если бы не убежали?
Если бы решили избить и его тоже?
Хотя... может, и избили.
Может, покалечили.
А я просто не помню.
Не знаю, что было после — когда они убежали.
Вернулись ли? Дошли ли до него?
Или просто растворились в ночи?
Само нападение было каким-то... странным.
Будто целью был не грабёж.
Не кошелёк, не телефон.
А именно ударить.
Причинить боль.
Кулаки — не жажда наживы.
Злость, не интерес.
Холодный, будто бы личный мотив.
Я пытался вспомнить, схватиться хоть за что-то, выудить хоть один обрывок.
Но — ничего.
Ни образа. Ни звука. Ни ощущения.
Даже не туман, не размытое пятно.
Просто глухая, чёрная стена.
Я поморщился.
Хорошо.
Раз прошлое молчит — придётся сосредоточиться на настоящем.
Хотел открыть глаза — или хотя бы различить голоса, доносившиеся будто сквозь воду: сбивчивые, расплывчатые. Это потребовало усилий. Но кое-что я всё-таки начал различать...
— Я приеду вечером, проверю его...
Пауза. Тихий, чуть напряжённый голос в ответ:
— Лучше бы вы отправили его в больницу. А вдруг переломы? Внутренние травмы?
— Вы же всё проверили, — голос... Кажется, Тьютора? Неужели я и правда узнал его — даже сквозь туман сознания?
Но это точно был он.
И сразу — странное, тёплое чувство внутри.
Радость. Облегчение.
Если он говорит — значит, жив.
Значит, в порядке.
Ну или, по крайней мере, не покалечен.
Фух... Пронесло.
Не хотелось бы быть причиной его травм —
мне своих проблем хватает.
— Я вам кто, молодой человек? — донёсся голос.
Наверное, врач.
— Мистер Х? У меня на носу очки, а не рентгеновские лучи. Помощь я оказал — потому что меня попросили. Но если к вечеру у него поднимется температура или появятся судороги — вызывайте скорую. Немедленно.
— Хорошо. Спасибо. Я прослежу за его состоянием.
Шорох шагов. Кто-то приближается.
Надо бы открыть глаза.
Я собрал остатки сил в кулак, буквально заставил себя напрячься — и тут же в голове словно что-то треснуло.
Боль пронеслась от висков к затылку, пульсом прошлась по рёбрам, отозвалась в животе.
— Как ты, Марк? — услышал я тихий голос Тьютора. Почувствовал его ладонь у себя на лбу. — Не напрягайся. Мы дали тебе сильные обезболивающие, но всё равно может тянуть тело. Так врач сказал. Поэтому, если тяжело — не открывай глаза.
Голос был спокойный... какой-то нежный. Даже ласковый.
Странно.
Странно, что Тьютор говорит со мной так. Или это обезболивающее работает слишком хорошо?
Возможно. Если обезболивающее и правда такое сильное, как он предупредил, — меня вот-вот снова вырубит.
Но мне нужно... нужно успеть спросить, где я.
Поблагодарить его.
Попросить позвонить в поместье. Раяну. Забрать вещи из гостиницы — меня, наверное, уже ищут. Номер был оплачен на две ночи.
А ещё — поставщики корма. Меня ждали в компании.
А я...
Чёрт.
Кажется, только что всё испортил.
Я с усилием моргнул. Ресницы дрогнули, потом ещё раз. Медленно, будто сквозь воду, стал поднимать веки. Всё было размыто. Глаза не фокусировались, зрачки бегали. Головой повернуть не смог, даже попытка отдалась болью в шее.
Но я увидел лицо. Оно было очень близко. И оно улыбалось. С заботой. С сочувствием. С какой-то странной... добротой.
— Как ты? — повторил он и снова улыбнулся.
Тьютор.
Я узнал его сразу.
Несмотря на туман в голове.
Несмотря на боль.
Несмотря на остаточное шевеление страха внутри.
И несмотря на то, что не видел его уже... давно.
Но я его таким и запомнил — красивым до абсурда.
У него была та редкая, почти нереальная красота, что встречается только в глянце.
В модных журналах. Или в рекламе дорогих духов.
Красота острая. Яркая. Почти пугающая своей совершенностью.
Густые, тёмные волосы, рассыпанные по лбу нарочно небрежно. Чёткий, тонкий профиль: прямой нос, высокие скулы, и губы — слишком полные, слишком выразительные для мужского лица. Глаза — тёмные, чуть раскосые, с насмешливой глубиной. Из тех, что смотрят сквозь тебя, даже когда улыбаются.
А улыбка...
Улыбка у него была такая, как будто он знал на тебя все ответы. Но всё равно позволял тебе говорить.
Кожа — чистая, светлая, фарфоровая. На её фоне мои руки казались грубыми, почти грязными. Такой контраст, как будто мы из двух разных миров, что в принципе и было правдой.
Я помнил, как ещё два года назад отметил про себя его красоту. Но это было так, мимолётно — как отмечают хорошую актёрскую игру или понравившийся костюм.
И всё. Забыл. Тогда — забыл.
Сейчас...
Сейчас он казался ещё красивее. Может, потому что улыбался мягко, без колкости.
А может, потому что он спас меня. И теперь к его красоте примешивалось что-то... личное.
Признание. Симпатия. Благодарность.
Или это всё -таки обезболивающее играло со мной в странные игры.
— Я... — выдохнул я хрипло, но голос вроде слушался. — Голова болит. Тела не чувствую. А так... кажется, мне повезло.
Я замолчал, сглотнул. Тьютор без тени стеснения уселся рядом, прямо на матрас. Я выдохнул и, собрав силы, продолжил:
— Мне повезло, что ты оказался рядом. Спасибо тебе.
Он потупил взгляд — и, кажется, даже покраснел. Это было... мило. Странная мысль.
Тьютор — не милый. Не с такой внешностью. Милый — это Раян. И то, не всегда.
— Я же не мог оставить друга мужа моего друга, — вымолвил он и улыбнулся. Уже не мягко, а так, как улыбался два года назад: хитро, дерзко, будто знал, что бесит. — Кого я буду доставать на их следующей годовщине?
Я рассмеялся — и тут же застонал, прострелило в ребрах. Таблетки не помогли.
— Тише, — сказал Тьютор, — тебе нельзя напрягаться. Врач так сказал.
Я прикрыл глаза. Попытался дышать ровнее, успокаивая боль, которая отзывалась в теле при каждом вдохе.
— Ты как?.. Зачем ты кинулся? — голос у меня дрожал. Как и всё тело. Но мне было нужно это знать. Было нужно услышать, что он в порядке.
Совесть грызла. Чувство вины — тоже. Он мог пострадать. Из-за меня.
— Как видишь... даже синяков нет, — он усмехнулся и кивнул на своё идеально чистое лицо.
Я расслабился. Улыбнулся.
— Это хорошо... — выдохнул и снова замолчал.
Тьютор тоже молчал. Смотрел на меня внимательно, почти изучающе.
Я снова вдохнул — осторожно.
Рёбра вроде бы целы. Приподнял руку — и только тут заметил, как из вены торчит игла.
Шланг. Капельница. Аккуратный штатив рядом.
Мысль пришла сразу, резкая:
— Где я?.. И почему не в больнице?
— У меня дома, — он небрежно махнул рукой куда-то в сторону.
Я медленно повернул голову. Осторожно, будто мир мог снова поплыть. Светлая комната. Высокое окно. Мягкий, тёплый дневной свет. Тихо. Уютно.
Я нахмурился. Он, будто читая мои мысли, пояснил:
— Мой дом был ближе. Скорая не ехала, и я на такси довёз тебя сюда. А потом вызвал своего врача. Он тебя залатал. Сказал, что ничего серьёзного. Зачем тебе валяться в больнице? Терпеть их не могу.
Я нахмурился сильнее.
— Без больницы я не смогу подать заявление в полицию. Этих придурков надо найти.
— Извини, дорогой, — сказал он и поправил одеяло на мне. Странный жест. Такой... домашний. — Я не подумал. Сам был с разбитым носом, голова плохо соображала, было легкое сотрясение. Как тебе уже сказал — мне показалось, что важнее быстро оказать тебе помощь, чем разбираться с полицией.
И уже жестче, нетерпеливо:
— Да и ты правда думаешь, что их найдут? Ни камер, ни свидетелей. Я сам даже лиц не разглядел. Никто их не найдёт. Только зря потратишь нервы и будешь таскаться по участкам.
Он говорил резко, почти зло. Кажется, сам разговор его раздражал.
— Поверь, тут лучше, чем в вонючей больнице.
— Ладно, ладно, чего ты так завёлся, — попытался я успокоить его. — Спасибо ещё раз, что позаботился обо мне.
— Всегда пожалуйста, — он снова улыбнулся, на этот раз шире.
Он замолчал, а у меня начали слипаться глаза. Мысли уплывали, как лодки в тумане, и я никак не мог их собрать до кучи.
О чём мы говорили?.. Кажется, о тех, кто напал. О преступниках... Интересно...
— Тьютор... — выдохнул я, голос был тяжёлый, заплетающийся, — спасибо... ещё раз...
Я договорил? Не знаю. Ответа не услышал. Я не задал вопросы, я ничего не узнал...
Глаза закрылись — и я заснул.
***
Тьютор
Марк вырубился на полуслове. Хм... Лекарства и правда сильные.
Я перевёл взгляд на капельницу, посмотрел, как медленно капает раствор. Врач сказал, что он проспит до вечера. Ну и отлично. Сидеть тут рядом — незачем. Некогда.
Я встал, скрестил руки на груди. Достал из кармана конфетку в обёртке, щёлкнул ногтем, развернул и положил в рот. Сладкий вкус тут же растёкся по языку. Я посмотрел на него.
Такой беззащитный. Такой... Нет, не милый. Он и сейчас не милый. Но красивый — да.
Смуглая кожа. Грубые черты лица, но сглаженные сном, казались почти мягкими. Почти... ранимыми.
И в то же время — притягательными. Он высокий, крепкий, мускулистый. Широкие плечи, сильные руки. В такого приятно завернуться — в пасмурный день.
Да, именно так. Ещё тогда, два года назад, когда мы только познакомились, он вызывал у меня это чувство.
Надёжности. Серьёзности. И признаюсь, лёгкой скуки.
Но это было тогда.
Сейчас — нет. Скуку он не вызывал.
Наоборот. Я даже усмехнулся. Без капли снисхождения к себе — искренне.
Вспомнил нашу первую встречу.
Я приехал к Кенмину и Раяну в поместье — прокатился на лошадях, понаблюдал за случкой жеребцов, провёл с Кенмином короткий, но необходимый разговор.
Марк был где-то рядом — на заднем плане, как фон. Конюх. И я напрочь забыл о нём, едва уехав.
А потом, через пару месяцев, мы встретились снова. На тайной свадьбе Кенмина и Раяна.
Вот тогда я присмотрелся.
Раян, как муж моего друга, уже был в моём списке. А вот Марк, судя по всему, был ему важен.
Добавлять его туда или нет — я тогда ещё не решил. Может, просто пройти мимо. Мы вряд ли когда-нибудь ещё пересечёмся.
Но...
Я не из тех, кто легко разбрасывается людьми. Никогда не знаешь, кто и когда пригодится.
Вот, например, Мин — секретарь Кенмина. Когда-то давно я помог с лечением его дочери. Почти случайно.
Нашёл нужного специалиста — и всё. Там даже не было ничего серьёзного, просто проблемы с кожей.
А теперь, если с Кенмином что-то не так, он первым сообщит мне. Это не шпионаж. Я просто стараюсь быть в курсе. Чтобы — если беда — помочь.
На деле это сработало всего один раз. С Раяном. Но это даже полезно. Для самого Кенмина, в первую очередь.
Так что — я стал присматриваться к Марку.
Он и правда выглядел как человек, от которого пользы ноль. Но я слишком хорошо знаю: внешность часто обманчива.
На свадьбе, в ресторане я позволил себе лёгкий флирт. Он отвечал — вяло, грубовато, с усталой иронией — но отвечал. Уже знак. Хороший или плохой — зависит от цели.
А её тогда ещё не было.
Цели.
А потом мы вышли.
Кенмин с Раяном уехали первыми — куда-то в свою уютную супружескую идиллию.
Которая, к слову, продлилась совсем недолго.
Мы с Марком пошли в стороны наших машины, которые стояли рядом.
Моя Феррари — красная красотка с изогнутыми линиями, отражающими дневное небо.
И его чёрный джип — массивный, практичный, без излишеств.
Он вдруг подошёл к моей.
Он провёл рукой по крылу, наклонился, присел на корточки — будто рассматривал произведение искусства. Чем Феррари шестидесятых и была.
— Блин, такая красотка. Такие сейчас не делают, — сказал он.
Голос у него был мягче, чем за обедом. Почти с детским восхищением.
Он был сосредоточен, не замечал меня. И впервые за весь вечер я посмотрел на него не как на «конюха», не как на «друга Раяна», а просто — на Марка.
— Хочешь, покатаю? — спросил я.
Просто. Без игры. Потому что его реакция была искренней. Потому что эта его улыбка — внезапная, открытая — почему-то понравилась.
Без цели. Без выгоды. Просто — Марк.
Он вскинул брови.
— У тебя есть время? — спросил, и в голосе не было подвоха.
— Можно кружочек сделать, — кивнул я.
— Было бы круто. Ты и крышу откроешь?
Он казался таким воодушевлённым, что я вдруг улыбнулся в ответ. Не своей дежурной полуулыбкой. По-настоящему.
Просто потому что... захотелось. Хотелось показаться другим. Настоящим. Тем, кто любит скорость, рёв мотора, ветер в волосах, и отблеск солнца в очках.
— Садись, — сказал я. — И держись крепче.
Я устроился за рулём, а он — заулыбался и сел рядом. Большой, неуклюжий, втиснувшийся в узкий салон спортивной машины. Будто медведь случайно забрёл в кукольный домик. Я не удержался и рассмеялся.
— Тебе подходит джип, а не «Феррари».
Он фыркнул, оглядел салон. Потом — меня. И сказал спокойно:
— А тебе как раз тут самое место.
Я изогнул бровь, пристёгивая ремень. Нажал кнопку — крыша мягко сложилась, и солнце тут же блеснуло на стекле. Я потянулся к бардачку, достал очки, надел. Повернулся к нему и улыбнулся:
— В дорогой машине?
— В красивой и дорогой машине, — уточнил он. — Она похожа на тебя.
Я хмыкнул, будто не впечатлился его словами, но внутри...
Внутри что-то кольнуло.
Комплимент был простой, не витиеватый — и, может, именно поэтому задел. Будто кто-то ткнул пальцем в точку, которую я давно научился прятать.
Не трогать. Не показывать.
— Ты заигрываешь со мной? — спросил я, наблюдая за его профилем.
Он выдержал мой взгляд, достал очки из кармана рубашки и надел. Чёрт, они ему чертовски шли. Прям как из рекламы, только без позы.
— Нет. Просто факт, Тьютор. Не все слова — попытка подкатить. Не все хотят тебя.
О, прямолинейный ты мой.
Я рассмеялся. Слишком резко. Слишком громко. Как всегда — чтобы спрятать.
— Не все. Но многие.
Он закатил глаза и буркнул что-то про моё самомнение. А я — нажал на газ.
Прогулка вышла короткой. Но запоминающейся.
Мы мчались по трассе.
Я вжимал педаль в пол, входил в повороты без снижения скорости, бросался на виражи, будто машина была продолжением меня самого.
Ветер хлестал по щекам, рвался в уши, огибал нас, как невидимая крыша — не спасая, но подстёгивая.
Я был уверен: он вот-вот закричит — «Ты что, псих?! Помедленнее!»
Но он не кричал.
Он смеялся. Громко. Настояще. А в глазах у него — восторг. Чистый, как выстрел.
Он держался крепко, но не цеплялся. Ловил момент. Наслаждался.
— Ты круто вошёл в поворот, — выдохнул он, когда я наконец сбавил скорость.
Ветер уже не рвал слова, и голос звучал с удивлением — почти с восхищением.
— Ты что, картингом увлекаешься?
Я пожал плечами, не глядя:
— Немного.
На самом деле — куда больше, чем «немного».
Это было моё.
Одно из немногих, что принадлежало мне, и не требовала игры и списка.
Я владел двумя гоночными трассами за городом.
Ездил на этапы Формулы-1 по всему миру.
В коллекции у меня был даже автограф Макса Ферстаппена — чемпиона 2024 года.
Я любил машины. Любил скорость. Любил ту секунду, когда пульс срывается на грани — и ты вдруг точно знаешь, что живой.
Да, у меня был водитель — как и полагается человеку моего статуса. Но он получал зарплату за то, что почти всегда сидел дома. Восемьдесят процентов времени за рулём был я.
Только никто об этом не знал. И — что важнее — никто не замечал.
Потому что это было ненужным.
Неинтересным. Не вписывающимся ни в один из моих выверенных образов.
Ни в Тьютора — ранимого, травмированного,
Ни в Тьютора — грозного, безжалостного руководителя,
Ни в Тьютора — легкомысленного, флиртующего шалопая.
Я сам старался, чтобы это оставалось за кадром. Между мной и машиной не должно было быть никого. Никогда. Это было бы... лишним.
А он — заметил. И мне это польстило.
Моё самолюбие, которое и так купалось в лучах улыбок, флирта и лести,
вдруг отреагировало на эту похвалу иначе — радостно, открыто. Будто услышало что-то новое. Настоящее.
Наверное потому, что речь шла не о моих глазах, не о губах, не о внешности — а о чём-то, что нравится уже мне. Что моё. Что я берегу.
— Тебе бы сменить профессию, — сказал Марк, обернувшись.
Я краем глаза уловил его улыбку. Повернуться не мог — всё-таки скорость. Но... почему-то почувствовал эту улыбку сильнее, чем увидел.
— Ты, кстати, чем занимаешься по жизни? — спросил он.
— А ты как думаешь?
Я не знаю, зачем сказал это. Наверное, хотел услышать. Что он там себе надумал.
Совпадает ли с тем, что обычно думают обо мне другие.
Он не задумывался долго:
— Судя по твоей машине, одежде и тому, что ты — друг Кенмина, я бы сказал, ты просто наслаждаешься жизнью. И не паришься по мелочам.
Бинго.
Точно в цель. Именно так и думают. Пусть думает и он. Мне всё равно. Ты обычный конюх, прислуга. Ты не должен знать больше.
...Но почему я вдруг сжал руль сильнее? Почему внутри всё скрутилось от раздражения?
Я нажал на педаль. Вошёл в поворот резко — чтобы не думать. Марк коротко выругался, а потом засмеялся — заразительным, легким смехом.
— Но что-то мне подсказывает, не всё так просто, — добавил он, когда я выровнял машину на прямом участке.
Я напрягся.
Почему ты так решил? Что ты увидел?
Но тут же отогнал эти мысли.
— Всё так просто, как ты сказал, — бросил я. — Не забивай голову.
Он пожал плечами, посмотрел в окно.
— А я и не забиваю.
Я ему поверил. Но тем же вечером — внес его в список. В самый низ. Без спешки. Без ожиданий. Просто... на всякий случай.
А потом — забыл. Совсем.
До вчерашнего вечера. До той самой секунды, когда в затхлом переулке я увидел, как его избивают.
Я мог пройти мимо. Я должен был пройти мимо. Но не прошёл.
Значить, пора наконец, найти ему применение.
Ситуация сложилась почти идеально: я спасаю его, рискую собой — теперь он в долгу. Благодарен.
А такие правильные, честные люди, как Марк, всегда платят по счетам.
Каким способом — я ещё не решил. Но у меня есть время. У меня всегда есть время.
По носу я получил, да. Мелочь. Даже полезно — буду выглядеть убедительнее. Пусть думает, что я кинулся спасать его из благородства.
Из сострадания. Из порыва. Из чего угодно — мне не впервой играть роли.
Как только нападавшие убежали, я достал телефон и вызвал кхуна Врасавата. Он приехал почти сразу, весь на нервах.
— Господи, Тьютор, тебя что — избили?! Как они посмели?! Я их на куски! Я...
— Тише, кхун Врасават... — выдохнул я, прикрывая глаза и театрально приложив руку ко лбу. — У меня кружится голова.
— Мой хороший... Я вызову скорую!
— Нет. — Я поднял на него уставший взгляд. — Не надо. Иначе всё всплывёт. Ещё полицию вызовут... Я не хочу, чтобы у вас были проблемы из-за меня. Просто... помогите тому парню. Он тут ни при чём.
На Марка никто даже не посмотрел, пока я не сказал. Лежал себе в грязи, полуживой — и никому не нужен.
Кхун Врасават скривился, но кивнул:
— Как скажешь, дорогой.
Он отдал приказ, и четверо его людей с трудом подняли Марка с асфальта. Тяжёлый. Массивный. Едва втащили в машину.
Я всё это время сидел на земле. Красиво. Трагично. Кровь капала с подбородка, стекала по шее. Я знал, как это выглядит. Даже без зеркала знал.
— Эти идиоты уже прибежали ко мне, — пробормотал Врасават. — Извинились. Скулят. Я их накажу.
— Я и не сомневаюсь.
Я устало кивнул.
— Но журналист, — добавил я многозначительно, — где он?
— Найду! Клянусь! — кипятился он, а я сморщился от его крика.
— Потише. Голова...
Он тут же понизил голос. Молодец. Схватывает быстро.
Марка уже погрузили. Я медленно поднялся с асфальта, опираясь на плечо Врасавата. Всё правильно. Всё красиво.
— Может, его всё таки в больницу? — нерешительно предложил он. — Зачем тебе с ним возиться?
— Я виноват, что он пострадал, — ответил я тихо. — Хотя бы первую помощь ему надо оказать.
Он посмотрел на меня, почти с любовью... Как смотрел почти всегда.
— Ты такой...
Не договорил. Только вздохнул.
— Хорошо. Я пришлю доктора.
— Спасибо.
Мы поехали ко мне. Доктор приехал быстро. Осмотрел меня, дал лекарства. Голова действительно трещала — я упал неудачно.
Но, засыпая, думал вовсе не о себе.
Я думал о нём.
О Марке.
О том, что он сейчас лежит в моей гостевой комнате — переодетый, подключённый к капельнице.
Без сознания.
И о том, почему я до сих пор не знаю, что с ним делать...
***
На следующий день я пришёл к нему.
Поговорил с доктором — тот осмотрел его ещё раз, поменял повязки.
Марк был всё ещё без сознания, но стабильный.
Позже он ненадолго проснулся. Мы почти мило поболтали. Он снова заснул.
И теперь я просто стоял и смотрел на него.
Он лежал передо мной — тихий, неподвижный.
На белоснежных простынях. С капельницей в вене.
Большой. Сильный. Широкоплечий.
Но в этой тишине, в этой беспомощной позе — он казался... почти уязвимым.
И, чёрт побери... таким соблазнительным.
Разве такие — в моём вкусе?
Я всегда считал себя эстетом. Утончённым. С высокими требованиями.
Почти все мои любовники — те, что не случайный секс, не по расчёту, а те, с кем у меня было хоть что-то похожее на отношения — были как Кёнмин.
Классическая красота. Изящные черты. Ум. Образование.
Породистые, если угодно. Чистая эстетика. Чистая кровь.
А он...
Грубый. Первобытный. Брутальный.
В нём всё «слишком».
Слишком много мускулов. Слишком тяжёлые плечи. Слишком сильные руки.
Но именно в этом — странная сладость. Опасная честность. Притягательная простота.
Как он отвечал мне полчаса назад. Как смеялся. Как выдерживал скорость на виражах тогда, два года назад. Трое громил били его, но не смогли даже всерьёз повредить. Это впечатляло.
Я наклонился, поправил прядь волос у него на лбу. Синяк. Ссадина. Но они его не уродовали — наоборот. Делали ещё более мужским. Альфой. Бойцом.
Боже... какой же он мужик. Я даже не смог додумать — слов не хватало. Так он заводил меня сейчас.
Я усмехнулся. И тут же представил — слишком ярко.
Его тело — обнажённое, тяжёлое, наваливается сверху. Его руки — как тиски. Его вес — придавливает к матрасу.
Он раздвигает мои бёдра. Входит. Рвёт воздух хриплым рыком.
Не спрашивает. Не останавливается.
Трахает так, будто хочет оставить внутри меня след. В памяти. В теле. На коже.
Внизу живота вспыхнуло тепло. Густое. Липкое.
Я зажмурился, позволив картинке захлестнуть меня.
Огонь растёкся по паху, дыхание сбилось. Я сильнее засосал конфету во рту, захотелось курить. Сильно.
Я понял, что хочу его.
Хочу его грубость. Хочу эту силу.
Хочу, чтобы он сорвался, схватил, вогнал.
Хочу его животного рыка, его тяжёлого дыхания, его безумия.
Я выдохнул, постарался успокоиться.
Мои внезапные порывы... испугали меня.
Слишком эмоционально. Слишком остро. Совсем не в моём стиле.
Надо сбросить напряжение. Выпустить пар. Может, сходить вечером в клуб...
Я не привык срываться — тем более из-за кого-то.
Развернулся, уже собрался уходить...
И в этот момент завибрировал его телефон. Лежал себе на тумбочке возле кровати, как ни в чём не бывало.
Я скользнул по экрану взглядом — машинально. Отрывок сообщение высветился в оповещениях.
From Ом: ...Можем встретится. Сегодня?... Я тоже думаю о тебе.
Я нахмурился. Мне это не понравилось.
Марк... У тебя есть парень? Или это мама так скучает?
Без тени смущения я разблокировал экран, поднеся телефон к его лицу.
Личное пространство? Пустяки. У честных людей нет секретов — так говорит моя бабушка.
К слову, честной она никогда не была.
Я пролистал переписки. Ничего интересного — кроме одной. С неким Омом.
Я стал читать.
У них был роман. Долгий. Серьёзный. Нездоровый. Почти токсичный. Но Марк всё ещё за него цеплялся.
Жалко. Терпеть не могу таких.
Ты меня разочаровываешь, Марк.
В последних сообщениях — откровенная мольба, замаскированная под нелепую просьбу:
«Может, поможешь с поставщиками?»
Смешно.
И вот — новое. Пришло прямо при мне:
From: Да я свободен. Можем встретится. Сегодня?... Я тоже думал о тебе.
Бывший явно пытается его удержать. Даже если Марк написал первый.
Я снова нахмурился.
Посмотрел на его лицо — то самое, от которого у меня буквально минуту назад был стояк.
На его плечи. На грудь. На закрытые глаза.
— Это как вскрыть гниль, — сказал я тихо. — Больно, но необходимо. А я буду твоим обезболивающим. Потом ещё спасибо скажешь.
— А может, и нет, — добавил я и усмехнулся.
Удалил последнее сообщение. Положил телефон обратно на тумбочку.
Ваша Лена
***
Оставьте звездочку , если вы со мной.