Акт LIX: Новый рубеж

Сцена 1: Тень усталости

Две недели изматывающих тренировок и стратегических совещаний давались всем тяжело, но Энни чувствовала себя особенно разбитой. Сначала она списала это на общую усталость и последствия ранения. Но однажды утром, во время отработки боевых приемов с Жаном, мир поплыл перед глазами. Ее бросило в холодный пот, а в горле встал ком. Она едва успела отойти в сторону, прежде чем ее вырвало.

Жан (испуганно подбежав): «Энни? Ты в порядке?»
Энни (отмахнулась, опираясь на колено): «Пустое. Не дышалось. Продолжаем».

Но приступы повторялись. Головокружение преследовало ее. Даже Эрен, погруженный в подготовку, заметил ее непривычную бледность и тень под глазами.

Сцена 2: Диагноз

Энни, всегда презиравшая слабость, наконец сдалась и зашла в лазарет к отцу. Лиам Леонхарт, выслушав ее, попросил ее присесть. Его осмотр был тщательным и долгим. Он измерял давление, задавал тихие вопросы, а его лицо становилось все более невыразительным, что было плохим знаком.

Наконец он отложил стетоскоп и посмотрел на дочь. В его глазах читалась буря - тревога, удивление и какая-то странная, горькая нежность.

Лиам (голос был мягче обычного): «Дочка, твои раны зажили. Твоя слабость... имеет другую причину».
Он сделал паузу, подбирая слова.
Лиам: «Ты не одна. В тебе сейчас бьется еще одно сердце».

Энни замерла. Она смотрела на отца, не понимая, а потом понимание обрушилось на нее всей своей тяжестью. Она медленно положила руку на еще плоский живот.
Энни (шепотом): «...что?»

Сцена 3: Исповедь в полумраке

Она нашла Эрена на стрельбище. Он один, с винтовкой, отрабатывал перезарядку на скорость. Она подошла и молча стояла, пока он не закончил.

Эрен (обернулся, вытирая пот со лба): «Энни? Что-то случилось?»
Она не отвечала. Просто смотрела на него, и выражение ее лица было таким странным - не испуганным, а... ошеломленным. Потерянным.

Энни: «Нам нужно поговорить. Наедине».

Они ушли в их каморку. Дверь закрылась. Энни села на кровать, ее плечи были напряжены.
Энни: «Мне сегодня стало плохо. Я сходила к отцу».
Она замолчала, глядя в пол.
Эрен (насторожившись, присел перед ней): «Что с тобой? Это последствия ранения?»
Энни (покачала головой и наконец подняла на него глаза): «Нет. Это... не болезнь. Я... беременна».

Слово повисло в воздухе, тяжелое и нереальное. Эрен застыл. Его мозг, привыкший просчитывать атаки и контрмеры, отказывался обрабатывать эту информацию. Он смотрел на нее, на ее живот, потом снова в ее глаза.

Эрен (голос сорвался): «...что?»

Сцена 4: Гроза и штиль

Потом на него обрушилась лавина эмоций. Первой была паника. Ребенок. Сейчас. В разгар войны. Перед самой опасной битвой. Это безумие. Это невозможно.

Затем пришла ярость. Не на нее. На себя. На мир. На Зика. На эту проклятую войну, которая угрожала теперь не только им, но и тому, крошечному и беззащитному, что они создали.

И, наконец, сквозь страх и гнев, пробилось что-то другое. Что-то огромное, теплое и пугающее. Чувство, перед которым меркла даже его ярость.

Эрен (его руки дрожали, когда он взял ее лицо в ладони): «Ты... ты уверена?»
Энни (кивнула, ее голос был ровным, но взгляд выдавал смятение): «Отец уверен».

Он притянул ее к себе и просто держал, так крепко, как будто боялся, что ее унесет ветром. Его мир, который только что сузился до тактических карт и мести, вдруг перевернулся с ног на голову.

Эрен (прижимаясь губами к ее волосам): «Все изменится. Все».
Энни (закрыла глаза): «Да. Но битва - нет. Мы не можем ее отменить».

Сцена 5: Новый обет

Он отодвинулся и посмотрел ей прямо в глаза. Вся его решимость, вся ярость, которую он копил для Зика, теперь обрела новую, огненную фокусировку.

Эрен: «Слушай меня. Ты не пойдешь на передовую. Никаких штурмов. Никаких диверсий. Ты - наш тыл. Ты - наш командный резерв. Поняла?»
В его голосе не было просьбы. Это был приказ, высеченный из гранита любви и страха.

Энни хотела возразить, но увидела его глаза. В них не было места для дискуссий. Только стальная, животная решимость защитить. Защитить их обоих.

Энни (после паузы, кивнула): «Я буду координировать оттуда, откуда буду нужнее. Но... ты...» Она ткнула пальцем ему в грудь. «...ты теперь в ответе за двоих. Возвращайся. И точка».

Финал пятьдесят девятого акта:

Они сидели, прижавшись друг к другу, в гуле готовящейся к бою базы. Их «Эльдийская песня», еще недавно бывшая боевым гимном, теперь обрела новый, глубокий и трепетный мотив. Он звучал в тихом биении зарождающейся жизни, в страхе, смешанном с надеждой, и в новой, всепоглощающей цели. Теперь они сражались не за память о прошлом. Они сражались за право на будущее. За право их ребенка родиться не в подземелье, не под грохот снарядов, а в мире. И это делало Эрена Йегера опаснее, чем когда-либо. Он шел на свою последнюю войну не как солдат, а как отец. И ничто не могло остановить его.