Акт XVII: Тепло
Сцена 1: След в никуда
Тридцать четыре часа. Метель не утихала, превращая мир в белое, ревущее месиво. Леви, сжав кулаки, отдал приказ «Призракам» начать прочесывание предполагаемого маршрута отхода. Риск был колоссальным, но оставить своих в ледяном аду он не мог.
Энни шла в авангарде, ее лицо обжигал колючий снег. Она не слушала доводы Армина о логике и картах. Она шла по наитию, по тому внутреннему канату, что натянулся у нее в груди и тянул ее в одну сторону. Внезапно порыв ветра отбросил ее в сторону, и она потеряла из виду огни фонарей отряда. Кричать было бесполезно. И она пошла вперед, одна, доверившись инстинкту.
Сцена 2: Убежище
Она почти наткнулась на него вслепую. Старая охотничья хижина, почти полностью занесенная снегом. Дверь сорвана с петель. Внутри - мрак и запах старой крови и смерти. И тогда она увидела его. В углу, на грубой деревянной лавке, сидел Эрен. Его голова была запрокинута на стену, глаза закрыты. Лицо - синевато-бледное. Его одежда насквозь промокла и в нескольких местах пропиталась темной, замерзшей кровью. Он не дышал. Нет, дышал - едва слышно, прерывисто.
Энни (голос, сорванный до шепота): «Эрен...»
Ответа не было. Только свист ветра в щелях.
Сцена 3: Жестокая необходимость
Она действовала с лихорадочной скоростью. Пока есть силы. Пока он еще жив. Завалила вход снежными блоками, заткнула щели обрывками своей куртки. Развела в камине жалкий огонь из сломанных стульев и сухих досок. Пламя осветило жуткую картину: его одежда примерзла к ране на боку.
Она не думала. Она резала. Ножом срезала с него мокрый, заледеневший мундир, штаны, белье. Ее пальцы закоченели, но она не останавливалась. Он был бледен и беспомощен, как мраморная статуя. Без одежды он выглядел хрупким, несмотря на мускулатуру. И смертельно уязвимым.
И тогда она приняла решение. Единственно верное. Жестокое в своей наготе и необходимости. Она сбросила с себя всю свою мокрую, холодную одежду. И, прижавшись к нему всем телом, закутала их обоих в его же плащ-палатку и все найденные в хижине тряпки.
Сцена 4: Долгая ночь
Сначала это был просто контакт. Кожа к коже. Источник тепла - реципиенту. Но постепенно, по мере того как лед в его жилах начинал отступать, ее разум начал осознавать реальность. Она чувствовала каждое его ребро, биение его слабого сердца у своей груди, шероховатость шрамов на его спине. Она, всегда державшая дистанцию, сейчас была с ним едина в самом буквальном смысле.
Он бредил. Шептал имена погибших «Теней», бормотал что-то об отце, о данных. Иногда он кричал. И она, стиснув зубы, прижимала его крепче, шепча ему на ухо обрывочные фразы, которые сама не ожидала от себя.
Энни: «Тихо... Все кончено. Ты жив. Я здесь. Я никуда не уйду».
Это были не слова любви. Это были слова солдата, не бросающего своего командира. Но в этой хижине, затерянной в аду, они значили больше.
Сцена 5: Утро после бури
Он пришел в себя на вторые сутки. Сначала пришло сознание тела - тупая, огненная боль в боку. Потом - ощущение тепла. Не тепла костра, а живого, дышащего тепла, прижатого к нему со всех сторон. Он открыл глаза и увидел макушку ее светлых волос у своего подбородка. Ее рука лежала на его груди, как бы прислушиваясь к сердцебиению.
Он не шевелился. Не смел. Память возвращалась обрывками: взрыв, метель, падение, холод. И вот это - спасение. Ее жертва. Ее стыд? Нет. В ее позе не было стыда. Была решимость и усталость.
Он осторожно двинулся, и она тут же проснулась. Ее глаза, синие и ясные, встретились с его. Никакой паники, никакого смущения. Только проверка.
Энни: «Больно?»
Эрен (хрипло): «Терпимо».
Больше они ничего не сказали. Не нужно было. Она приподнялась, чтобы проверить его повязку, и ее волосы коснулись его лица. Он закрыл глаза, вдыхая этот запах - дыма, пота и ее.
Финал семнадцатого акта:
Три дня они провели в этой хижине. Три дня, за которые метель утихла, оставив после себя ослепительно белый, немой мир. Они говорили мало. Ели скудные запасы. Она перевязывала его раны. Он спал, чувствуя ее рядом как единственную константу в рухнувшей вселенной.
Перед выходом она помогла ему одеться. Ее пальцы застегивали его ремень, поправляли воротник. Это было так же интимно, как и их shared warmth. Они не целовались. Они просто стояли друг напротив друга, воссозданные из пепла и льда, связанные теперь не только долгом и болью, но и этой немой, обнаженной правдой, согревшей их в самое темное время. Их «Эльдийская песня» нашла новый, тихий мотив - простой, как биение двух сердец в такт, и вечный, как память о тепле в ледяной пустоши.