41. Сона

Ты убила ее?

Нет. Я… не уверена. Я думаю, она убила меня.

Ты убила ее?

Она убила меня?

Темно.

Она убила меня.

Я знала, что она так и сделает. На этот раз она попала в цель. Я стояла неподвижно ради нее, как и обещала.

— Ты убила ее? — спрашивает кто-то. — Сона. Просыпайся уже, блядь.

Я моргаю. Свет, холодный стол. Мы были здесь раньше. Мы сбежали, я уверена в этом. Я обвожу глазами комнату. Наручники крепко сжимают запястья. Кто-то стоит надо мной, держась руками за металлический край.

Мы сбежали.

Имело ли это смысл?

Я бормочу ее имя, но у меня перехватывает горло, и слово звучит невнятно.

— Ответь мне, Сона.

Мой взгляд направлен вверх.

Джоул смотрит на меня такими же, как у меня, глазами; я была слаба, я позволила это с собой сделать. Но в его выражении появилось что-то новое, яркая, ожесточенная ярость, тлеющая внутри. Я заставляю себя поднять подбородок.

— Давай, — говорю я. — То, ради чего они тебя сюда послали. Вперед.

— Где Роуз, Сона? — спрашивает Джоул.

Я не отвечаю.

— Ты убила ее?

Мой взгляд затуманивается, всего на мгновение, но он замечает это. Внезапно он бросается вперед, его рука скользит по моей голове и ерошит волосы. Еще кое-что знакомое — рука, которая могла бы обнять меня за плечи или нежно гладить по щеке. А теперь — рука, которая бьет меня головой о столешницу.

Перед глазами плывет. Меня тошнит. Имело ли это смысл? Должно было. Разве это не ответ?

— Ты убила ее?! — кричит он, хотя это больше не звучит как вопрос. Он хватает крепче. — Скажи это! Скажи, что ты убила ее!

— Я убила ее, — говорю я, глядя, как на его ресницах дрожат слезы. Мой голос звучит как шепот. — Я убила ее.

Едва заметное вздрагивание, а затем:

— Извинись.

— Что?

— Извинись! — кричит Джоул.

— За… Роуз?

— За Роуз? За Роуз?! — выдыхает он, не веря своим ушам. — За твою гребаную подругу, Сона! За девушку, которая всегда была к тебе добра, которая защищала тебя, которая заботилась о тебе! Которая убила бы ради тебя!

Я Разрушительница, хочу сказать я. Роуз была предана Годолии. Роуз заслуживала смерти.

Но что-то горит в груди, и от этого перехватывает дыхание, вся комната погружается в туман. Жар исходит от его щек, от его слез и его слов, и все, что я могу сказать, один хриплый звук, это:

— Мне не жаль.

Я знаю, я должна говорить правду. Знаю, должна. Но это была Роуз. Роуз, нежная, как ее имя. Рожденная здесь, озаренная славой места, которое я ненавижу.

Джоул приподнимает мою голову и снова опускает ее вниз. Комната наклоняется.

— Извинись! — кричит он, и слезы стекают с его лица на мои щеки. Боги, я надеюсь, что именно так и есть, что соль, которую я ощущаю, не из моих собственных глаз. — Скажи ей, что тебе жаль!

Я обнажаю зубы и проглатываю воспоминания о ней: ее улыбке, ее кудрях, ее звонком голосе. Она никогда не была моей Роуз. Она принадлежала Годолии. Все они.

— Я не жалею, что перерезала ей горло, — рычу я, отказываясь отрываться от выражения потрясения на его лице.

— Прекрати! — рявкает Джоул, но получается всхлип. Он пытается зажать мне рот рукой, но я отдергиваю подбородок.

— Один мертвый Пилот спасает сотни жизней в Пустошах, и поэтому я с радостью убью еще тысячи, начиная с тебя, если ты не уберешь свои ебаные руки прочь от меня!

— Нет причин быть такой грубой, мисс Стилкрест.

В дверях стоит кто-то, кого я не узнаю. И не могу знать. Потому что на лацкане его черного костюма изображено дерево.

Его голые ветви переплетены так тесно, многими слоями, как сжатые пальцы, а внизу тонкие корни расходятся, переплетаясь с космосом. Давным-давно Эфирное дерево было церемониальным символом Богов, который, как говорили, был начертан на вратах небес. Но когда Годолия стала править, Зениты провозгласили его своей официальной эмблемой.

— Нет, — рычу я, гнев и шок обжигают мои щеки. — Вы должны были сдохнуть! Вы все должны были сдохнуть!

— Мистер Уэстлин, — продолжает Зенит холодным голосом, игнорируя меня, — я полагаю, вы выполнили то, ради чего пришли сюда, верно? Академия благодарит вас за помощь.

Джоул немедленно отпускает меня, но наклоняется ближе, касаясь губами виска.

— Все, что они говорят, — правда, — шепчет он, полный яда, настолько уверенный в своих словах. — Вы монстры, все до единого.

Он уходит. Я закрываю глаза. Я измучена, и мне не нужно смотреть на него.

— Где Приносящая Холод? — рычу я.

— Мисс Стилкрест.

— Скажи мне, где она.

— Наверное, нам стоит как следует представиться друг другу? Меня учили пожимать руки, но это было бы неловко… Однако я могу хотя бы назвать свое имя, прежде чем мы начнем.

А меня учили трепетать в его присутствии. Забудьте о Приводах, Зениты — истинные божества Годолии. И в отличие от мехов, их сила не лжива. Пятеро из них контролируют все. Пять человек, которые держат мир в своих руках, и это им решать, хотят ли они лелеять его, защищать или, если им кажется, что они слышат, как все, совершенно все вокруг раскалывается на части, просто крепче сжать хватку.

Но этот Зенит не может быть намного старше меня.

— Такой вежливый, — бормочу я. — Ты всего лишь ребенок. Тебя еще не вырастили.

Просто еще один ребенок. Совсем как я. Это смешно и душераздирающе, и это заставляет меня желать конца этому времени, этой эпохе, когда дети наследуют войны. Можем мы просто остановиться? — хочу я спросить. — Не мог бы ты вести себя в соответствии с возрастом и забыть о жестокости? Знаешь ли ты, что мы слишком молоды, чтобы быть такими безжалостными?

— И все же я унаследовал титул на сорок лет раньше, чем ожидалось. Ты… — Пауза, прерывистое дыхание. Это он? Последний Зенит? — Ты уничтожила почти всех.

— Остался только ты?

— Да.

— Мои извинения, — говорю я. — Я хотела убить и тебя тоже.

— Ты была близка.

Я открываю глаза и вижу, как его рука скользит по запястью, задирая рукав. Она обмотана белой повязкой, чистой и мягкой, его кожа кажется такой же бледной, и он выглядит болезненным, вены просвечивают темными ручейками. Он слегка наклоняет голову, рассматривая бинты, и я замечаю, что на затылке у него тоже повязка.

Я сожгла его.

Был ли он в сознании, когда все это случилось?

Видел ли он, как они все умирают, точно так же, как я наблюдала, как они все задыхаются?

Он склоняет голову набок. Черные волосы собраны в небольшой узел на затылке; красивые, почти нежные черты лица, угловатые скулы. У меня возникает мучительное осознание того, что он очень похож на то, каким я представляла повзрослевшего Ксандера. Если бы у Ксандера когда-нибудь был шанс повзрослеть.

— Почему? — спрашивает он.

— Что «почему»?

— В чем смысл этой выходки?

Я игнорирую этот нелепый вопрос.

— Скольких же я в итоге убила? Зениты, их подчиненные, командующие? Случайные прохожие? С таким же успехом можно пересчитать прохожих.

Его рот кривится.

— Мы еще не закончили подсчет. Той последней ракетой тебе удалось разрушить несколько десятков этажей.

Не могу точно определить, что я испытываю в первую очередь: триумф, или отвращение, или просто изнеможение, желание бороться захлебывается во мне, потому что… что может остаться после такого? Может быть, в конце концов, мы сделали достаточно. Один Зенит, и он подросток. В одиночестве. У этого народа слишком большое влияние. Это не полное крушение, но, тем не менее, это крах для Годолии.

— Где Приносящая Холод? — опять спрашиваю я.

— Вы две — выдающийся случай, — размышляет Зенит. — Пилот и Разрушительница.

— Я тоже Разрушительница, — огрызаюсь я, и он смеется. Несмотря на тепло этого смешка, в его глазах пустота.

— Ты — Разрушительница, — повторяет он с ноткой веселья в голосе. Он держит что-то в руке и медленно перекатывает между кончиками пальцев. Чернильная ручка. — Скажи мне, Беллсона, как ты могла так понравиться ренегатам?

— У меня прекрасный характер.

Он снова смеется.

— Нет, нет. Я имею в виду, что Разрушители ненавидят всех Пилотов. Зенитов. Академию. Годолию. Все, что касается нас. Как именно ты противостояла этому? Как они, после всего, чему их учили, приняли тот факт, что ты просто не человек?

Я вздергиваю подбородок.

— Я человек.

Зенит перестает вертеть ручку, делает шаг вперед и вонзает кончик мне в руку, пробивает насквозь — до зеркальной поверхности стола. Кровь хлещет из раны и стекает по моему бедру. Он не вздрагивает. И, конечно, я тоже. Довольный отсутствием реакции, он ухмыляется еще шире.

— Пытки — это не так уж сложно, не так ли, мисс Стилкрест? — бормочет он в нескольких дюймах от меня, и мне хочется, чтобы от него пахло дымом и паленой плотью. Нет, ничего, кроме свежего запаха мази на его ранах. Он уже поправляется. — Люди Пустоши… Им нужна надежда больше, чем кому-либо. Разрушители дают им это. Во всяком случае… настолько, насколько мы позволяем.

Я сохраняю невозмутимый вид, но сердцебиение в моей груди учащается.

— Мы просто договорились действовать осторожно. Взять хотя бы Приводов — у нас их пруд пруди. Берсерки, Аргусы, Фениксы. А также несколько Пилотов, которые слишком тупы, чтобы превратиться в наших грозных богов… Мы даем людям достаточно надежды, чтобы продолжать двигаться вперед. Они думают, они мятежники. Вокстер должен был оставить наших великих Богов в покое, чтобы они могли делать свое доброе дело. Никакого прямого нападения на Годолию — и его варварам были дарованы крохи надежды. В обмен на это мы не убиваем всех до последней души в его армии.

На его лице появляется горькое выражение, но он быстро его подавляет. Ухмылка превращается в улыбку, холодную, как тундра.

— А потом… появилась ты. Благодаря каким-то чудесам Небес или Преисподни, Вокстер не убил тебя, как только увидел, решив, что это будет милое зрелище — когда его бойцы поиграют со скелетом Архангела. Только когда Дженни Шинданай каким-то образом удалось заставить его летать, он осознал свою ошибку, понял, что его Разрушители станут просто еще одним пятном в пустыне, если когда-нибудь доберутся до Годолии. Он умолял Зенитов исправить все, и они прислали несколько Фениксов, посчитав проблему решенной. Вот только Вокстер и в этом допустил ошибку. К тому времени, как он удосужился сообщить, что атака будет в День Небес, что ж… прототип Архангела был готов, было уже слишком поздно.

Ручка выскальзывает из моей руки, кровь собирается в небольшую лужицу. Мне почти что смешно. Я понимаю, что хочу рассмеяться, и я так и делаю, и звук с трудом вырывается из меня, как будто не хочет, чтобы я хохотала, но я продолжаю вытягивать его, как распускающуюся нитку из рукава. Дженни Шинданай убьет Вокстера. Она убьет его, и это будет ужасно, так разрушительно, блестяще жестоко, и я буду скучать по этому.

Он терпеливо ждет, пока я закончу, и я поворачиваю к нему голову, ошеломленно улыбаясь.

— Мои предшественники были глупцами, мисс Стилкрест, — мягко говорит он. Он добивается реакции, удивление мелькает на моем лице, прежде чем я успеваю его подавить. Я никогда не ожидала, что Зенит хотя бы рассмотрит такую возможность, не говоря уже о том, чтобы произнести это вслух. — Слишком милосердны. Слишком чуткие к капризам людей на стороне проигравших, настолько слепые к тому факту, что каждый из них, если бы им дали такую возможность, позволил бы нашему народу рассыпаться в прах. Как будто мы не мост к небесам, не единственная чистая нить в катушке смертного мира.

Ты фанатик, — думаю я про себя, — у тебя никогда не было ни единого шанса, не так ли?

— Когда ты меня убьешь?

Зенит снова склоняет голову набок, словно удивленный этим вопросом.

— Меня зовут Энио.

— Мне все равно.

— Мисс Стилкрест, я не собираюсь тебя убивать.

Я смотрю в потолок, позволяя зрению утонуть в ярком свете. Ненависть прорезает во мне борозды; она проложила путь к моему горлу, откуда слова могут вытекать без усилий, но они вырываются с трудом, потому что я устала от них, так измучена этим бесконечным гневом.

— Я бы позволила этому месту рухнуть, — бормочу я. — Превратиться в пепел.

Я хочу, чтобы тут было место захоронения, глубокое, как Преисподняя; я хочу, чтобы земля дышала и кричала, и я хочу, чтобы здесь было так много боли. Я хочу взять Эриду за руку и танцевать на этой выжженной земле, пока мы не потеряем сознание, пока не забудем, что сами вырыли эту могилу. Потому что выбор таков: бежать или сражаться, потерять все или что-то выиграть; выбор изначально был небольшой.

— Это не имеет значения, — говорит Энио. — Потому что ты не одна из них.

— Это место… — Я качаю головой. — Это место такое пиздецки бредовое.

Энио пренебрежительно машет рукой.

— В какой-то степени. Но с тобой оно обретет ясность. Природное умение, Беллсона… Сейчас это редкость. Мы не допустим, чтобы твои умения просто выбросили в ближайшую мусоросжигательную печь или оставили пылиться в камере. Что же касается ненависти и отвращения… это тривиальные чувства. Они могут быть перенаправлены. — Пауза. — Испорчены.

Мой желудок резко сжимается от этого слова.

— Процесс порчи основан на боли, — выдавливаю я. — На Пилотов это не действует. На меня это не подействует.

Зенит долго смотрит на меня, и на какой-то странный миг у меня возникает ощущение, что он выглядит разочарованным.

— Ты Пилот, Беллсона, — говорит Энио. — Как и в любой машине, некоторые части вас можно включать и выключать. Зрение, основные функции организма, черт возьми, даже вкусовые рецепторы. Как и способность чувствовать боль. Для этого требуется всего лишь нажать кнопку. А у меня, как у Зенита, в распоряжении есть все переключатели.

Я подавляю приступ страха, добавляя яда в слова:

— А я-то думала, пытки тебе не по статусу.

На этот раз искорки в его глазах остаются пронзительными. Я была права. Это было горе. Ужасное, разрывающее душу горе. Я цепляюсь за него, как пальцы цепляются за берег после кораблекрушения.

— И снова ты права, мисс Стилкрест. Но я настоял. В конце концов… — Застенчивая улыбка исчезает. — Ты убила мою семью.

Энио поднимает руку и щелкает пальцами. Крик вырывается из моего горла, когда боль — настоящая и невероятно яркая — пронзает правую руку, впиваясь в сырую плоть открытой раны.

— Вот так. — Энио вздыхает, сжимая ручку в пальцах. Другой рукой он осторожно закатывает мой рукав, оставив его чуть выше локтя. — Давай посмотрим, сможем ли мы избавиться от этих досадных чувств, хорошо?

Слой за слоем он вырезает мои шестеренки. В конце концов, мои крики переходят в тихое хныканье, и тогда я отчетливо слышу, как он работает. К последней шестерне — все, на что у меня хватает сил, это легкое подергивание, бесполезное против железных оков.

— Где Приносящая Холод? — бормочу я, когда вспоминаю что-то еще, кроме этой боли. Иногда я ускользаю, все равно забываю спросить. Иногда я так далеко, я дома; иногда я нахожусь в месте, которое выглядит как это, но таковым не является. Я знаю это, потому что мои ребра двигаются по-другому, и я дышу не для того, чтобы притворяться, а чтобы собраться с силами, потому что мой пульс учащается в кончиках пальцев, и я не знаю почему. У меня и раньше было сердце, но никогда такого, как сейчас. Она закатывает глаза. Я тебя умоляю, Глюк. Неужели похоже, что меня легко напугать?

Бояться — это нормально.

Потом я возвращаюсь, и из меня течет кровь, но и из остального мира тоже.

Ничего нового, ничего нового.

— Где она? — я повторяю еще раз, потому что мы спасаем друг друга, и мне нужно, чтобы меня спасли.

Рука Энио гладит мой лоб, и тепло разливается по нему.

— Моя дорогая Пилот, мы собираемся творить великие дела вместе. Не нужно беспокоиться. Прими утешение, — он выдыхает слова, как молитву. — Годолия — земли милосердия.