4. Эрида

Нова заводит двигатель, когда мы выходим из общежития, и высовывает руку из открытого окна. Рукав ее теплового костюма блестит в лучах солнца, которым удалось пробиться сквозь кроны деревьев.

Мы все забираемся на заднее сидение пикапа, Майло занимает место рядом со мной. Я закидываю ноги на его, и он наблюдает, как я застегиваю на запястьях ремешки черных криоперчаток. Трубки с голубой жидкостью пришиты к ткани, они замысловато извиваются, как вены на руке. Небольшие кнопки по краям пальцев только и ждут, чтобы на них нажали, и тогда перчатки с ревом оживут. Это самая ценная из моих вещей, идеально подходящая нам для захвата — особенно для Феникса.

Нова увертливо петляет по комплексу Бездны, иногда высовывается из окна, чтобы рявкнуть на толпы людей, которые кочуют от одного здания к другому, держа в руках чертежи, инструменты и батончики для завтрака. По всему комплексу старые бетонные дорожки идут между стволов древних дубов, высоких, как сами небеса, тяжелых от осенних листьев, которые гнут деревья к земле. Зимой, когда деревья оголяются, Дженни устанавливает над лесом технику для создания миражей, но большая часть из нас все равно затаивает дыхание, когда над головами рокочут вертолеты Годолии.

Мы приближаемся к воротам, и рядом с оператором мелькает знакомая фигура. Его парусиновая куртка такая же черная, как стальные шипы ограды за его спиной, осанка твердая, как трость с серебряным наконечником, на которую он опирается. Серые волосы коротко подстрижены — в древние времена это считали военным стилем, но я думаю, что из-за такой прически вены на его голове становятся более заметными, — а на щеке под шрамами дергается мускул. Морщины прорезают кожу вокруг его глаз.

Джеймс Вокстер, первый Разрушитель механизмов.

Я сморщиваю нос.

— Ох блядь.

Прошло почти шестьдесят лет с тех пор, как Вокстер показал, что люди могут уничтожать Приводы изнутри, шестьдесят лет с тех пор, как народ из его деревни попытался освободиться из-под власти Годолии. Они хотели сбежать из рабства, пересечь границу, поэтому деревенские направились к побережью.

Полдня спустя за ними послали Берсерков.

Когда на место ужасной бойни спустилась ночь, Вокстер осознал кое-что важное: с тех пор, как Годолия воцарилась в Пустоши, они сеяли страх, и люди всегда предпочитали убегать, а не сражаться, и так все было потому, что они считали мехов несокрушимыми. Им нужно было, чтобы кто-то показал: это ложь.

Поэтому шестнадцатилетний Вокстер с взрывчаткой в кармане вышел и затеял драку. Сопротивление Разрушителей механизмов началось с сигнала как Годолии, так и народу Пустоши: мы способны дать отпор.

Я привстаю, чтобы протянуть оператору у ворот свой планшет, а серебряный набалдашник трости Вокстера цепляется за край багажника.

— Эй! Не поцарапай мою машину, Вокс, — огрызается Нова.

Вокстер игнорирует ее, он поднимает на меня серые глаза. Он в ярости. Снова.

— Шинданай…

— Постой-ка, — говорю я, повернувшись назад.

За мной рядом с Арсеном сидит Джунипер. Их руки запутываются в проводах, свивающихся на коленях ребят, головы опущены и склонены так близко, что каштановые кудри Арсена почти переплетаются с крашенными в зеленый волосами Джунипер. Между их прижатыми друг другу коленями переливаются флаконы с разноцветной жидкостью. Я щелкаю пальцами.

— Я же говорила вам, ребята, чтобы перестали с этим возиться.

Арсен вскидывает голову, невинные черные глаза широко распахнуты.

— Ты же собиралась взорвать поезд?

— Нет, я собиралась взорвать часть поезда.

— О, — говорит он и смотрит на провода. — О да.

— Ты собираешься нас выпускать? — спрашиваю я оператора. — Нам надо успеть перехватить поезд.

— Шинданай, — снова начинает Вокс. — Кажется, я слышал, что вчера один член твоей команды вышвырнул другого из окна?

Я пожимаю плечами.

— Впервые слышу.

В это же мгновение Джунипер говорит:

— Мы положили внизу матрас, сэр.

Это правда, но Вокс знает, что мы живем на пятом этаже, и он открывает рот, чтобы начать на нас орать.

— У Дженни заканчивается отстранение, — говорю я ему, пока ворота открываются.

Его лицо становится приятно-фиолетовым, а Нова вжимает педаль газа, едва появляется достаточно места, чтобы машина протиснулась. Вокстер и Бездна становятся все меньше и меньше позади, пятна на его щеках сливаются с пестротой осенних листьев. Я усмехаюсь и машу ему рукой, прежде чем вернуться на свое место.

Полчаса спустя деревья расступаются, и Нова ведет машину между обломков разрушенных зданий, следует по тропам с отпечатками Приводов — мы знаем, что это настоящие кладбища, хоть кости, спрессованные в пыль, и не видны у нас под колесами. Этот пейзаж рассказывает о сражениях прошлого, когда люди боролись против правления Годолии, когда они раскрыли глаза и увидели, что мехи заслоняют небо, а не Боги, которым они молились.

Мы родились призванными на уже проигранную войну. После того, как началось сопротивление Разрушителей, после того, как все поняли, что мы можем уничтожать божеств, появилось еще кое-что. То, что заставляет меня улыбаться, а не кривиться от боли во время каждой новой татуировки на ключицах. Нечто, похожее на надежду.

На переднем сидении Нова наклоняется к бардачку, открывает его и роется в кассетах, чтобы выбрать одну. Она нежно дует на нее, запечатлевает поцелуй на пластике и запихивает на место, лукаво улыбнувшись в зеркало заднего вида.

Музыка гремит оглушительными раскатами, и меня захлестывает счастье, такое теплое и светлое, что я кладу голову на плечо Майло, ощущая, как ветер обжигает мои щеки.

Чуть дальше дорога выравнивается, и не остается ничего, кроме рассыпчатой пыли, что покрывает землю. Горизонт делит мир на две идеальные половины: синее небо и коричневая грязь, в которой нет ничего, только 175-футовый робот и идущий с востока поезд.

Тео вскрикивает и хлопает по борту пикапа.

— Жми, Нова! — визжит он, и двигатель разгоняется, клубы пыли взвиваются за нами. Мы несемся по пустыне, взвывая от радости, от того, что творим нечто безрассудное, но такое важное.

Мы приближаемся к железнодорожным путям, колеса на мгновение проезжаются по хромированным рельсам, прежде чем Нова резко проворачивает руль вправо, и мы оказываемся в длинной тени Привода. Дрожь пробегает по спине, и я усмехаюсь, когда мы все одновременно надеваем маски, а в ухе, потрескивая, оживает переговорное устройство. Грязь, которую разбрасывают ноги Феникса, со звоном бьется о стекло.

Пятьдесят ярдов до цели. Тридцать. Нова сегодня делает что-то особо жестокое с двигателем: из выхлопной трупы вырывается пламя, ускорение сжимает мне грудь, пока я с трудом набираю воздух в легкие… И вот уже десять ярдов.

— Кавалерия, — зевнув, говорит в микрофон Арсен, когда из-под крыши последнего вагона показывается черное дуло автомата. Лицо стрелка скрыто под пуленепробиваемым спецназовским шлемом.

Нова ударяет по тормозам, заставив нас всех пошатнуться в поисках опоры, и всего в нескольких футах от капота земля взрывается и раскалывается от града пуль. Пули летят в нас непрерывной очередью, и Нова, мыча себе под нос в наших передатчиках, переключается на задний ход, едва мы набираем скорость в сто восемьдесят — пули впиваются в грязь там, где мы только что проехали, — и нас с головокружительной скоростью швыряет назад.

— Шея, — говорю я.

— Ага.

Майло вскидывает на плечо винтовку, ему нужна четверть секунды, чтобы прицелиться, и он всаживает пулю в горло стрелка.

Тот падает, а потом выпадает с поезда. Валится на землю и остается далеко позади нас, его последний вздох стынет в пыли.

Пока мы несемся между Фениксом и поездом, Нова пытается держаться как можно ближе к бегущим ногам Привода, и я нажимаю большими пальцами на кнопки криоперчаток, трубки вспыхивают синим светом.

— Я готова! — кричу я, устремляясь к Фениксу и протягивая руку. Его левая нога впечатывается в землю перед нами с такой силой, что у меня лязгнули бы зубы, если бы я уже не сжала челюсти. Когда его шаг замедляется, я задеваю лодыжку, панели перчатки, проходящие по ладони и пальцам, холодеют от прилива энергии. От раскаленного металла валит пар.

Я отстраняюсь, прежде чем сила шагов Феникса выволочет меня из пикапа, и в тот же момент Нова орет:

— Рука!

Небо темнеет, когда красная ладонь опускается, протягивается прямо вниз в попытке схватить машину и вышвырнуть нас в пустыню.

— Тормози! — визжит Тео.

— Вперед! — вопит Джунипер.

— Что я говорила о советах с заднего сидения? — кричит Нова в ответ.

— Нова, не сбавляй скорость!

Арсен роется в карманах своей куртки, достает небольшую круглую сферу и подбрасывает вверх. Та прицепляется к опускающейся ладони, подмигивает два раза крохотным огоньком, прежде чем разорваться ослепительной вспышкой.

— Бомба-липучка, — хихикает Джунипер, поднимает руку, чтобы отмахнуться от летящего града металлических осколков.

Они с Арсеном поворачиваются к рельсам, и она показывает через плечо большой палец.

— Когда будете готовы, кэп!

Их взрывчатка никогда не была идеальной, но — учитывая садизм и агрессию Джунипер и подрывные навыки Арсена — я не сомневаюсь, что это сработает. Всегда работает. Я делаю жест Тео, и его оружие дергается в руках, а взгляд устремляется к ноге Привода, где ее на мгновение коснулась моя ладонь. Прямо сейчас, под шкурой Привода, введенная моей перчаткой криосыворотка проникает все глубже сквозь сталь, пожирая каждую частицу тепла, оказавшуюся на ее пути.

Приклад винтовки Тео врезается в лодыжку, и обшивка разлетается вдребезги, как оконное стекло.

— Заряжается! — кричит Арсен, когда воздух вдруг начинает жужжать.

— Это твоя проблема, не моя. Я первая, — говорю я, глядя, как нога подгибается при следующем шаге, а от раны валит пар. Спереди воздух вокруг тепловой пушки мерцает, плавится от жара, когда Привод готовится к залпу. — Ты второй, Ксандер. Джун, Арсен, поезд.

Я не жду ответ; мне это и не нужно. Икра отклоняется назад, и я перепрыгиваю в дыру с края пикапа, оказавшись в полете на десятую долю секунды, прежде чем рухнуть внутрь меха.

Только благодаря инстинктам и мышечной памяти рука впивается в перекладину лестницы, прежде чем я бьюсь о противоположную стенку металлической голени. Я вырубаю криоперчатки, прежде чем они раскалывают металл. Я вжимаюсь всем телом в лестницу, когда Привод делает новый шаг, и от его силы у меня перехватывает дыхание. Затем нога вновь оказывается сзади, и на миг я вижу свою команду и то, как Ксандер преодолевают разделяющий нас край. Он перепрыгивает сломанную обшивку, хватается за ступеньку и врезается в меня.

Он снимает визор и стягивает капюшон, молча закатывает глаза.

Мы взбираемся вверх.

Когда мы доползаем до высоты бедра, вокруг протягиваются толстые провода. Мы спускаемся с лестницы на опорную балку, которая проходит через всю брюшную полость, и я кладу ладонь на голову Ксандера, чтобы он держал ее пониже, а сама взглядом ищу малейшее движение над нами.

— Иди к правому бедру, — выдыхаю я. — Жди сигнала, а потом глуши двигатели в ногах.

Он поворачивается, чтобы уйти, но я хватаю его за костлявую руку и приподнимаю свой визор, чтобы посмотреть в глаза.

— Согласно нашим данным, тут двое охранников. Не делай глупостей. Зови на помощь, если будет нужно. Эта хреновина будет падать со всей тяжестью — и быстро. Не жди меня. Если видишь возможность сбежать, пользуйся ей. Это приказ.

Мелкий, храня долгое молчание, вновь кивает и взбирается вверх по опорной балке, ныряет под завесу из проводов, прежде чем я теряю его из вида. Я все еще помню дни, когда не выпускала его из поля зрения, не говоря уже о том, чтобы позволить гулять по меху без сопровождения. Не столько потому, что я боюсь, как бы его не убили, сколько потому, что смерть одного из членов команды, когда я только-только стала капитаном, была бы очень неприятной.

К счастью, у меня хорошая репутация, и они все знают, что им нельзя умирать, и если они все-таки посмеют это сделать без моего разрешения, я пойду за ними прямиком в две Преисподни и вытащу обратно через врата.

Я запрокидываю голову, глядя на крутящиеся механизмы, которые управляют левой ногой, взгляд скользит по гайкам, болтам и шестеренкам, обвитым проволочными артериями и пучками искусственных нервов, светящихся электрическим светом. Почему Годолия решила проектировать мехов так, чтобы их Пилоты могли чувствовать боль от ран, вне моего понимания, но я не жалуюсь. Это просто дает мне больше возможностей.

Особенность богов в том, что у них всех есть слабое место.

А в случае, если его нет, я сделаю его сама.

— Эй! — кричит кто-то. Моя голова задирается, и я вижу появившиеся высоко наверху две фигуры с четкими очертаниями пистолетов в руках. Грубое, ничуть не изысканное оружие.

— Поймайте меня, если… — я отпрыгиваю на шаг, когда пуля бьет в металлическую обшивку живота робота в паре дюймов от моего уха, — сможете! Это так… — Еще один выстрел, я прижимаю руки к груди, сердце колотится, а пятки на мгновение проваливаются вниз. Я скорее заканчиваю: — Грубо! Проводоебы. Вот этого мне не хватало...

Я ускользаю раньше, чем звучит следующий выстрел. Растворяюсь в тени, пробираюсь сквозь путаницу темных дорог из вращающихся шестеренок и дрожащих проводов.

Я перемахиваю через пропасть и низко пригибаюсь, поглядывая в сумрак наверху. Пусть побегают. Теперь это мое божество.

Как только их фигуры пропадают из поля зрения, я запрыгиваю на вертикальную опорную балку, хватаюсь за большие болты и, используя их как опоры для ног, взбираюсь по Приводу. От скорости меха у меня стучат зубы, хотя, возможно, это вспышка адреналина. В любом случае я стискиваю челюсти, чтобы не откусить себе язык, пока лезу наверх. Вращающийся механизм крутится наверху, его огромный рычаг рассекает воздух, когда Феникс бежит.

Я хватаюсь рукой за край платформы, поддерживающей бедро, где-то в шесть дюймов шириной. Подтянувшись и упершись ногами в площадку, я прижимаюсь спиной к опорной балке. Прямо подо мной разверзается обрыв на сто футов — спираль на высоту всей ноги, до самой подошвы, где сила тяжести растерзает мое тело на миллион кусочков.

Я натягиваю криоперчатки и прикладываю их к одной из шестерней. Из-под пальцев вытягиваются ледяные нити, ползут по металлу, огибают железные выступы, и механизм замедляет вращение.

— Стой!

Слева от меня, примерно в двадцати футах, на тонкой балке стоит охранник, прицеливается из винтовки мне между глаз. Убрав руку, я поднимаю над головой криоперчатки.

— Привет, — говорю я. — Где твой приятель?

— Снимай перчатки, или я стреляю.

Я смотрю на его лицо, все еще по-детски пухлое. Не похоже, что он сильно старше меня.

— Лучше не промахивайся.

— Что?

Я обвожу рукой вокруг.

— Пуля срикошетит, если промажешь. Может, тебе стоит подойти немного ближе? Я в любом случае беззащитна. Давай побыстрее, сделай это.

Он на мгновение колеблется, пальцы судорожно вцепляются в пушку. Затем он, человек, которому с детства втолковывали, что жители Пустоши — всего лишь варвары-идиоты, медленно приближается. Все, что нужно сделать, это вцепиться рукой в балку, наклонить голову набок, чтобы увернуться от первой пули и — вау, второй тоже, серьезно? — а потом, когда иней прорастет на стали, ударить.

Балка разлетается на обломки, и без поддерживающих креплений середина проваливается под его весом, и он падает, разрывая нити проводов, за которые не удается уцепиться, как он ни вытягивает руки. Через две секунды — хлопок.

Я понимаю, правда понимаю. Не у каждого хватит духа выстрелить подростку в голову. Но я не собираюсь их за это благодарить; я не буду колебаться, только потому что они так делают. Я смиряюсь с тем, что мне приходится совершать, потому что это ради выживания.

Я поворачиваюсь и смотрю назад, на турбину.

— Ксандер, сейчас! — кричу я, готовясь ударить кулаком по тормозящему двигателю.

Ничего не происходит.

Охранник. Где твой приятель?

Я спрыгиваю с края платформы, обеими руками хватаюсь за опорную балку и начинаю скользить вниз, а ледяная хватка перчаток замедляет спуск. Я оказываюсь на том же месте, где мы расстались, и ныряю под завесу из проводов. Прямо надо мной Ксандер балансирует на краю механизма, поддерживающего правое бедро, и прижимается спиной к балке, чтобы распределять вес, как я его и учила. В одной руке у него ломик, а в другой — пистолет. Кровь капает сквозь его пальцы, просачивается и собирается лужей у моих ног.

Впереди — охранник с винтовкой, направленной ему в голову.

Взгляд Ксандера падает на меня, он лишь на мгновение замечает мое присутствие, прежде чем отвести глаза.

— Что я говорила насчет того, чтобы тебя не подстрелили? — резко бросаю я.

Охранник поворачивает голову, у него в волосах и в бороде сверкают серебряные крапины седины, что видно даже в темноте. Он старше, возможно, служит уже долгое время. Он не промахнется второй раз.

Почему он еще не выстрелил? Он не торопится. И они нас называют варварами.

Тем временем Ксандер снова смотрит на меня сверху вниз. Пацан почти всегда молчит, но я слышу его отчетливо, ясно, как день. Своим молчанием Ксандер говорит мне: «Да пошла ты».

Закатив глаза, я поднимаю руки.

— Его ты можешь отпустить, — сообщаю я охраннику.

Он улыбается. Почти по-отечески, если не обращать внимание на винтовку в его руках и на пятна крови члена моей команды на мысках его армейских ботинок.

— А ты доброволец, Приносящая Холод?

— Оу, так вы обо мне слышали.

— Так и есть, — говорит он. — Девчонка, которая несколько лет назад наткнулась на низкокачественную технологию и теперь считает, будто справится с Годолией.

Я переставляю ноги, когда шаги Феникса становятся другими, неустойчивыми. Вполне вероятно, он гоняется за моей командой кругами по пустыне прямо сейчас. Более вероятно, что Тео снова дерется с Новой за руль, а Майло пытается прикончить их обоих, и это путает и сбивает с толку Пилота, который преследует их. Хотелось бы мне сказать, что это продуманная стратегия, но в основном… они просто идиоты. Также мне бы хотелось сказать, что я не основываюсь на опыте.

Я поднимаю одно плечо.

— Ну, я хотя бы высоко мечу. Что бы это сказало о моей самооценке, если бы я хотела быть кем-то бесполезным, типа… священника? — предполагаю я. — Или охранника Привода.

— Тебе никогда не говорили, что это геройство только оттягивает неизбежное? — размышляет охранник и переводит дуло с Ксандера на меня. Я вздыхаю с облегчением. — Последние слова?

— Ага. А я, ну, правда знаменитость в Годолии?

Он криво ухмыляется.

— Да, ты и другие твои Разрушители очень бесите. Ты когда-нибудь пыталась соскрести размазанный кусок мяса с подошвы Привода? Я слышал, это отнимает много времени.

— Думаю, да. А вот убить тебя — не отнимет.

— Я бы на это посмотрел, малышка.

Я не могу удержаться от улыбки, расслышав это.

— Нет, не посмотрел бы.

Я широко расставляю пальцы.

Вены на перчатке полыхают синим, а потом белым, и сверкающая искра слетает с панелей на ладони. Как комета, плазма летит по воздуху, ее зловещее сияние вспыхивает пугающим отблеском во тьме, которая обволакивает внутренности меха. Луч врезается в плечо охранника, и свет растворяется в теле. Даже когда темнота снова сгущается, я вижу, как его палец бьет судорогой в попытке дернуть спусковой крючок. Бесполезно. Заморозка уже началась.

Я подхожу к нему и вижу страх, который растекается в его глазах. Я снова и снова вижу одно выражение лица, и когда я была моложе, то часто всматривалась в искаженные предсмертной агонией черты, пытаясь почувствовать вину. И снова и снова не находила ни капли сожалений. Это не делает меня плохим человеком. Это просто значит, что никто из тех, кто подчиняется Годолии, не заслуживает ни проблеска моего милосердия.

— Видишь ли, особенность «низкокачественных технологий» в том, что они все еще могут сделать тебе охереть как больно, — бормочу я, положив перчатку на его плечо. От моего прикосновения криосыворотка растекается по его венам, уничтожая последние частицы тепла. — Но только поначалу. Теперь тебе не о чем беспокоиться. Ты ничего не почувствуешь.

Я сжимаю его плечо, и оно распадается на куски под моими пальцами, его последний вздох замерзает в легких.

Я смотрю вверх, на Ксандера.

— А ты чего ждешь? Торжественного парада?

Пацан изображает жестами нечто крайне оскорбительное, его черные волосы мокрые от крови.

Я стряхиваю ледяную крошку с ладони об комбинезон, а останки выбрасываю с края балки.

— Да, да. Давай, пора за работу. Мы и так уже опаздываем.