10. Сона

На следующее утро свет серый. Осторожно прижимая кончики пальцев к левому глазу, я пробираюсь по тихим залам этажа Валькирий, снова теряясь в таких-то просторах. Изгибающийся коридор, ведущий к спальням и библиотеке на западе; бассейн, сауна и баня на севере; три комнаты отдыха, разбросанные по всей территории. Серый свет редко видят так высоко, даже выше этажей Академии. Обычно облакам мы не нравимся, и они держатся на расстоянии.

Здесь есть и красивая кухня, стол уставлен сладкой, сахарной выпечкой перед завтраком. Где же… Где, черт возьми…

Я заворачиваю за угол и натыкаюсь прямо на Викторию.

Почти. За миг до этого она протягивает руку, спасая наши головы от столкновения. Ее взгляд скользит с правой стороны моего лица на левую, где кончики пальцев прижимают веко. Я опускаю их, ощущая ее руку на своем рукаве.

— Ты знаешь, где кухня? — спрашиваю я.

Виктория хихикает.

— Ты здесь уже несколько недель, милая.

— Этот новый глаз тебе поразительно идет, — говорю я.

Теперь ее рука опускается. Она перебрасывает светлые волосы через плечо и отворачивается.

— Это, — фыркает она, и уголок ее рта подергивается, — было опасно близко к комплименту.

Я следую за ней еще несколько поворотов, пока мы не добираемся до кухни. Джоул устроился на одном из табуретов у стойки и крепко спит, уткнувшись скулой в локоть Роуз. На столешнице рядом с дымящейся чашкой чая лежит ее куртка Валькирии, вывернутая наизнанку, делая заметной большую прореху в кармане. В ее руке иголка с вдетой в нее темной ниткой.

— Доброе утро, — говорит она, не отрывая глаз от шитья. Очевидно, что она никогда в жизни ничего не шила, судя по тому, как кровоточит ее большой палец от многочисленных игольных уколов. Ее рука неуклюже дергается, и игла снова вонзается в плоть. Сосредоточенное выражение на ее лице даже не вздрагивает.

Я беру пирожное, щедро покрытое фруктовой глазурью.

— Доброе утро.

— Как твоя пробежка, Вик? — спрашивает Роуз.

— Нам не обязательно разговаривать, — парирует Виктория, наливая кофе в кружку и выходя.

— М-м, ладно, пока-пока, — говорит Роуз, когда я сажусь на оставшееся место рядом с ней. — Мне кажется, Сона, ты ей нравишься.

— Нет, спасибо, — говорю я, откусывая кусочек. Я вижу, как левый зрачок Джоула светится под медным веком, совсем чуть-чуть, как будто кожа покраснела.

— По-моему, она с самого начала бросала на тебя взгляды, и это кое-что значит, — говорит Роуз. — Поцелуйтесь и помиритесь уже. А потом снова поцелуйтесь.

— Я поем в своей комнате.

— Что, она не в твоем вкусе? — кричит Роуз мне вслед. — После сегодняшней вылазки она может даже стать твоим рыцарем в сияющих доспехах!

Я приподнимаю бровь и останавливаюсь в дверях, едва понятно бормочу набитым сладким тестом ртом:

— Да? Это еще почему?

— Ей нравятся девушки, может быть, ты…

— Рыцарь, Роуз.

— А. — Она делает глоток чая. — Сегодня утром Вик отправили прибраться во Франконию.

Выпечка из моих пальцев выпадает на пол. Она этого не замечает. Ее кровь заливает столешницу.

— Что значит «прибраться»? — осторожно уточняю я.

— Ты знаешь. — Она отрывается от своего рукоделия, и радостная улыбка озаряет ее лицо. Большим пальцем она медленно проводит линию под подбородком, от уха до уха. — Никаких свидетелей.

***

С восхода до заката солнца мы прятались под землей. Поскольку не было свободных людей для присмотра за теми, кто был еще слишком мал, чтобы работать, детей приводили в шахты вместе с родителями. День за днем мы вонзались в землю, ковырялись в ней, пока каждая душа не покрывалась угольной сажей, навеки испачкавшей кожу, которая бледнела из-за недостатка солнечного света.

Измученные до глубины души, покрытые пылью и худые, только кости и мышцы, люди Сильвертвина, словно призраки, брели от своих домов в шахты и обратно, навсегда прикованные к этой земле, чтобы выполнять жестокие квоты Годолии. Солнечный свет видели лишь урывками, им оставался лишь последний взгляд на горизонт перед заходом солнца — серповидное сияние, отбрасывающее тени от зазубренных листьев древних платанов. Кроме мимолетных рассветов и сумерек, весь Сильвертвин видел только небо, окутанное тьмой.

Годолия знала это, потому что они в этом виновны, они создали порядок, определивший всю нашу жизнь. И поэтому они знали, что нужно послать Фантома.

В поезде было достаточно угля, железа, меди и цинка, чтобы накормить ненасытную Годолию на тот месяц, но однажды утром мы обнаружили, что поезд не смог отправиться ночью. Это был автономный транспорт — железные дороги тянулись между соседними городами, разграбляя их ресурсы, прежде чем вернуться обратно в Годолию, — и никто не знал, как починить эти механизмы.

По незнанию, мы не боялись возможных последствий несданной квоты, так как знали, что нашей вины в этом нет. Мы продолжали вести дела как обычно, будто бы у Годолии была репутация доброго и понимающего хозяина. Будто бы десятилетия назад они не заставляли жителей Пустошей — людей, которым не посчастливилось жить в пределах стран, проигравших Весеннюю войну, — создавать ресурсные деревни.

Они послали Приводы в сумерках, когда выходные туннели были забиты измученными людьми, бредущими к лифтам.

Мы подумали, что это землетрясение. И мы запаниковали.

Неистовый топот тысяч ног, когда люди хлынули к выходу. Стиснутые руки страха выдавили из них всякие мысли о девятилетней девочке, попавшей под шаги и задыхающейся в пыли их следов.

В какой-то момент мое колено не выдержало их веса и сломалось. Мои крики были слышны только земле, и ответом мне была только грязь, которая забивалась в горло и застревала между зубами.

Неподалеку одна из птичьих клеток раскололась, проволочный каркас смялся, как яичная скорлупа. Я видел блеск глаз канарейки, черных и мерцающих, как будто у нее хватило ума тоже испугаться. Затем удар ботинка и звук ломающихся хрупких костей, похожий на треск растопки в теплом очаге.

Каким-то образом мне удалось откатиться в сторону, прижавшись спиной к утрамбованной земляной стене.

И затем:

— Беллсона! Беллсона!

Мое имя. Раздробленное. Задушенное.

Подняв взгляд, я увидела ту недосягаемую точку серого света в вышине, которая отмечала выход из шахты. Увидела, как по потолку пробежала трещина, шириной с мою грудную клетку, зазубренная, как хищное лезвие.

Мое имя, разнесшееся по коридору, срывалось с губ моих родителей.

— Белл…

Земля провалилась, грязь и уголь забили мои чувства, заглушив крики всех людей, который проходили мимо.

Нескольких смутных минут я думала, что после всего, что мы отобрали у земли, она наконец проснулась, чтобы взять что-то обратно.

Но после того, как слезы смыли грязь с моих глаз, когда я моргнула и обнаружила, что смотрю на трещины в потолке пещеры, сквозь которые просачивался свежий ночной воздух, я поняла правду. Я видела его движение сквозь обломки и почувствовала, как дыхание замерло в груди. Это была не земля. Паладин, используя свой огромный вес, встал на проеденной шахтами земле и просто сделал несколько шагов. Несколько легких шагов, и весь мой мир раскололся на части. Металлическая обшивка блестела даже без солнца, поножи заскрипели, когда он сделал шаг в сторону и исчез из вида.

Двигайся.

Снова земля содрогнулась, и снова в воздухе послышались крики, которые были погребены под слоем черной почвы.

Тебе нужно двигаться.

Волоча за собой сломанную ногу, я с трудом выбралась на расколотую землю. Адреналин заставлял меня думать только о движении, только о побеге. Протиснись сквозь узкие щели. Не обращай внимания на осколки камня, которые царапают кожу. Не обращай внимания на тела внизу. Не обращай внимания на сломанные ногти, вкус крови на губах, на их пронзительные крики, все еще звучащие в ушах.

Поднимайся, приказала паника. Мое тело повиновалось, страх, словно петля на горле, тянул меня к поверхности. Это место не станет моей могилой. Я отказалась умирать в своей собственной могиле.

Я перевалилась через край и рухнула на спину, вдыхая чистый воздух, пока мир вращался вокруг. Трава вокруг плеч. Воздух, как комья ваты, на моем лице. Справа от меня — платановый лес, листья которого радостно шелестели на ветру.

Ох. Мои пальцы подрагивали на прохладной земле. Я сплю.

Внезапно меня подняли на ноги, боль в ноге разбрасывала черные точки по усеянному звездами небу. Я резко обернулась и почувствовала, как чья-то рука обхватила меня за запястье и потянула к линии деревьев. Как только мы скрылись в листве, человек обернулся и прижал ладонь к моей щеке.

— Ты ранена? — задыхаясь, спросил мужчина, и я с трудом узнала в нем заводчика канареек. Его светлые глаза блестели от слез. — Беллсона, ты ранена?

Мой желудок скрутило при звуке собственного имени. Я отшвырнула его руку, согнулась пополам и опорожнила желудок прямо на лесную почву.

«Я сплю», — напомнила я себе, выпрямляясь, а затем, чтобы напомнить и ему, сказала:

— Ажесси. Это сон.

Он положил руку мне на плечо и встряхнул так, что у меня застучали зубы. Я с визгом отпрянула, и его ладонь зажала мне рот.

С моих сломанных ногтей капала кровь, колено согнулось под неестественным углом. Боль была заземляющей; она делала этот момент настоящим, превращала его во что-то реальное.

Мои губы скользнули по его пальцам.

— Где мои родители?

Я видела, как его взгляд вернулся ко входу в шахту, подыскивая убедительную ложь. Земляная пасть исторгала клубы пыли, и в ней маячили едва заметные силуэты других выживших. Он оглянулся на меня и попытался улыбнуться.

— Я пойду поищу твоих родителей, — сказал он срывающимся голосом. Он с трудом сглотнул и попробовал еще раз. — Я пойду поищу твоих родителей у шахты. Оставайся тут, хорошо? Я скоро вернусь.

Не говоря ни слова, я наблюдала, как его фигура, покачиваясь, направилась к выходу, сделав всего один шаг из-за деревьев.

А потом ночь словно бы ожила.

Небо сдвинулось с места, и внезапно заводчик канареек взлетел, беспомощно дрыгая ногами, и крик вырвался из его горла. Мгновение спустя его тело ударилось о землю. У него не было крыльев, но его руки были раскинуты, как у канарейки, кровь сочилась из приоткрытых, подергивающихся губ.

Ночь сделала еще один шаг, и сквозь просветы в деревьях я увидела, как ее рука потянулась ко входу в шахту, чтобы вытащить оттуда еще одну фигурку. Новый крик, снова хруст костей. На этот раз человек дернулся на земле, его конечности вывернулись под неправильными углами, и мех обратил на это внимание, развернувшись, чтобы завершить свою работу.

Плоские, как листья платана, с красными пятнами. Я согнулась пополам, но в моем желудке ничего не осталось, и я могла только с трудом выть в мокрую землю.

А потом я поползла.

Мох испачкал мою изодранную рубаху, пальцы вслепую искали изгибы тонких корней, чтобы подтянуться еще на несколько дюймов вперед, еще на несколько дюймов дальше от Приводов. Я не знала, куда я ползу.

Прошло, как мне показалось, несколько часов, прежде чем мои пальцы почувствовали, что земля резко оборвалась. Я просунул руку над обрывом, затем предплечье… и почувствовала только воздух.

Я не знала, что ждет меня за краем — провал в землю на несколько ярдов или бездонная пропасть. Мне потребовались последние силы, чтобы преодолеть обрыв.

Я летела в невесомости всего четверть секунды, а затем моя грудь ударилась о твердую неровную поверхность. Мне не нужно было ждать, пока утихнет боль, чтобы узнать, что меня окружает, — я выросла с этим запахом, с ощущением его грубых, рассыпчатых остатков между пальцами. Я приземлилась в одном из вагонов поезда, полного нашим углем.

Некоторое время спустя незнакомые голоса разбудили меня, все еще свернувшуюся калачиком на углях, с кожей, черной, как опаленная плоть. Солнце уже поднималось, и ярко-голубое небо змеилось между переливчатой листвой, как река, огибающая извилистые берега. Я не могла вспомнить, когда в последний раз видела ясный полдень.

Зрелище было мучительным. Я отвернулась от его блеска и снова закрыла глаза.

Внизу техники Годолии болтали об оборванных проводах и простреленных печатных платах.

Я не пошевелилась и не окликнула их. Угольная пыль забила мне горло, я не могла говорить.

Поезд тронулся, и следующие несколько часов я наблюдала, как над головой проплывает небо, усеянное маленькими пушистыми облачками, которые не могли сравниться с ночным небом. В какой-то момент появился Привод, бегущий трусцой рядом с поездом, стальная обшивка которого блестела, как свежая роса. Я ждала, что он заметит меня, подхватит и швырнет к горизонту.

Он ни разу не взглянул вниз. В конце концов он исчез, и внезапно небо заволокло тучами, а к моим щекам прильнул горячий пар. Надо мной высокие фабричные шпили тянулись к небесам, как пальцы молящихся рук. Мы прибыли в Годолию.

Когда поезд наконец замедлился и остановился, я не стала дожидаться, пока они найдут меня, спрятавшуюся на куче угля. С трудом поднявшись и перекатившись, я не смогла зацепиться за лестницу и несколько мгновений лежала, потрясенная, на гравийной площадке, прежде чем земля перестала качаться. Из последних сил я побрела, пошатываясь, к ближайшему переулку. Не уверена, что случилось бы, если бы кто-нибудь потрудился посмотреть в мою сторону и увидел меня, хромающую, покрытую углем. Возможно, они спросили бы, как меня зовут, и в моем ответе услышали бы акцент Пустошей, от которого у меня заплетался язык.

Весь следующий год я бродила по лабиринту Годолии. Его улицы, хотя и были извилистыми и запутанными, как шахты Сильвертвина, не сохранили ни крупицы непринужденной красоты пещеры, ни того уюта, который я привыкла находить, ютясь в тесных помещениях. Город был таким же грязным и фальшивым, как и все остальные — красивый, блестящий снаружи и совершенно гротескный внутри.

Я научилась держаться подальше от восточных районов города, где было полно борделей, и приучила себя спать сидя, готовая проснуться и убежать в любой момент. По ночам бродяги с острыми языками и еще более острым оружием рыскали по переулкам в поисках подходящих детей, которых можно было бы похитить и продать тому, кто больше заплатит.

Естественно, мне пришлось научиться и драться.

Это было особенно трудно из-за ноги, которая из-за моих неумелых перевязок так и не зажила нормально. Рукопашный бой, что был весьма в ходу среди тех, кто питается отбросами, чтобы защищаться, мне не подходил. Мне нужно было что-то, позволяющее оставаться на безопасном расстоянии от нападавших, а поскольку у меня не было денег на покупку огнестрела, я стала носить с собой металлический шест, который подобрала на заброшенной стройплощадке.

Драться изящно я не научилась, не с моей искривленной ногой, да и благородством мой стиль не отличался. Всякий раз, когда меня будил легкий шум ночью, звук шагов или что-то столь же невинное, как тихий смех, я пряталась за ближайшим углом и ждала, когда они подойдут поближе. Я не колебалась, тратя драгоценное время, чтобы понять, намеревается ли этот человек причинить мне вред, и я не могла рисковать.

Если бы я не размахивалась изо всех сил и не ломала что-нибудь в каждом, кто осмеливался меня разбудить, к рассвету меня могли бы схватить и обернуть в фальшивые шелка борделя. Моими единственными преимуществами были внезапность и тишина. В самом деле я не сказала ни слова за весь этот ужасный год, и к тому времени, когда представители Академии нашли меня, я почти забыла, каково это вообще — разговаривать.

Поначалу они были добры ко мне.

Даже зафиксировали мою ногу, чтобы она могла нормально выдерживать мой вес. Излечили шрамы, которые покрывали кончики моих пальцев с тех пор, как я поднялась на поверхность.

Они хотели, чтобы я была здорова.

Полезна.

***

К тому времени, как я нахожу его комнату — это чертов лабиринт, — моя паника вот-вот сорвется с поводка.

Я могу потерять контроль прямо здесь и сейчас, могу начать кричать, могу разрыдаться. Долгие годы осторожности, окаменелости — и все это рухнуло в одночасье.

Костяшки пальцев слишком быстро стучат по двери, слишком часто я бью по дереву, но, кажется, я не могу остановиться. Другой рукой я роюсь в кармане, скручиваю кусок ткани, которым обычно прикрываю глаз, наматывая его на пальцы, пока мое сердцебиение не начинает бешено пульсировать под каждым ногтем.

Я сорвусь. Это выведет меня из себя.

— Люсиндо! — кричу я, и каждая буква звучит надтреснуто. — Открой дверь. Открой эту Богами клятую дверь!

Когда он это делает, я проталкиваюсь мимо него в комнату, описываю небольшой круг только потому, что мои ноги хотят двигаться. Они хотят убежать.

— Сона, что… — произносит он, и мое имя разбивается испуганным смешком, но он тут же замолкает, когда видит мое лицо. Ярость, которая впивается его.

Должно быть, я кажусь ему расстроенной. Это не так. Но это первый раз за многие годы, когда я могу быть самой собой перед другими людьми.

Напуганной.

— Что произошло во Франконии? — шепчу я.

Его мокрые волосы блестят, вода капает с висков. На шее у него перекинуто полотенце, руки сжимают его концы, и он в замешательстве смотрит на меня. За его спиной зеркало, висящее на двери ванной, и оно помутнело от пара.

— То же самое происходит со всеми, кто помогает Разрушителям, — говорит он, пожимая плечами. — Со временем.

Душ.

Он послал Валькирию уничтожить город, а потом принял ебаный душ.

Я делаю шаг в его сторону. Мои ногти оставляют свежие порезы на ладонях, которые я сжимаю в кулаки. Я должна была позволить Разрывающей Звезды закончить работу. Я должна была позволить ей уничтожить меня.

Возможно, это заняло у Виктории всего несколько минут. Минуты, чтобы поднять количество убитых с нуля до сотен.

Сколько невинно убитых на счету Люсиндо?

Сколько еще — этих маленьких подарков, что он мне преподнесет с улыбкой, похлопав по спине, заверив: все еще впереди?

Я делаю еще один шаг. Я стою прямо перед ним, смотрю вверх, сердце колотится где-то в горле.

Я тянусь к его шее…

И обхватываю его руками, прижимаясь щекой к его подбородку.

— Спасибо, — шепчу я. Вода с его подбородка стекает по моей щеке. Его руки обхватывают меня за спину.

— Ничего страшного, Сона, правда.

Ничего.

Я отстраняюсь, вытирая слезы с глаз воротником рубашки.

— Позволь мне сделать что-нибудь взамен для Валькирий, — бормочу я тихим голосом. — Помочь… хоть как-нибудь.

Люсиндо улыбается.

— А? Например, как?

Я встречаюсь с ним взглядом и задерживаю его на долгое, мучительное мгновение.

— Дай мне поговорить с Разрушительницей.

Он издает лающий смешок, отступая на шаг назад.

— Что?

— Я могу заставить ее заговорить. Сломать ее.

Он снова начинает смеяться, и моя рука опускается на его рукав.

— Я зла, Люсиндо. Из-за того, что они делают. Из-за того, что, по их мнению, они имеют право делать без каких-либо последствий. Они думают, что могут воровать и убивать, и это не будет иметь значения, и меня от этого тошнит. — Мои ногти царапают черную ткань. — Я буду доброй. Ласковой. Понимаешь ли… она ждет жестокость, готова к ней, и я думаю… Я думаю, что она не будет ожидать такого от меня. Я буду выпытывать информацию, шаг за шагом. И мы используем это, чтобы уничтожить их всех.

Люсиндо больше не смеется, но он ухмыляется. Я позволяю ему это, позволяю упиваться жестокостью. У меня на языке нет ни единого слова лжи. Я смотрю, как эти ямочки, словно пулевые отверстия, прорезают каждую щеку.