34. Сона
Годолия так сильно тебя пугает?
Ее голос доносился со всех сторон, от горизонта до горизонта. Я открыла рот, чтобы ответить, но запуталась в мыслях. Я слишком слаба, чтобы их распутать, и я слишком боюсь этой слабости.
Всего несколько месяцев назад я бы все отдала за возможность уничтожить Академию. И нахер последствия. Нахер невиновных. Это было за меня, за мой город, за мою семью. Они так и не были должным образом похоронены. Они умирали, перепутавшись конечностями друг с другом, на последнем издыхании втягивая в легкие ужасный смрад хаоса, страха и земли. Самое малое, что я могу для них сделать, — это позаботиться о том, чтобы Академию постигла та же участь, чего бы это ни стоило.
Эрида знает это обо мне, но она не знает, как все изменилось. Что она что-то изменила — пагубную, главную в моей жизни потребность в мести. Она сидит на том месте, где когда-то возвышался шпиль моей мечты, где я воплощала все свои жестокие фантазии, которые позволяли мне спать по ночам, где я собирала вместе и лелеяла свою ненависть, ждала того дня, когда Годолия осознает, что это чувство на много миль превышает их самые грандиозные небоскребы.
Я не знаю, как сказать ей, что, несмотря ни на что, я бы уничтожила шпиль ненависти на горизонте, если бы она попросила меня об этом. Или что я задушила бы свое возмездие, что я сидела бы тихо, если бы ей вздумалось выдернуть из меня все лживые провода. Или что даже если план Дженни сработает, но отплата Годолии навредит ей, я бы сочла, что все это того не стоит.
Потому что она — нечто большее, чем все это. Сумма моей боли, моего прошлого, моей ненависти. Революция в человеческом обличье, счастливая от того, что божества стоят перед ней на коленях.
Могла ли она быть счастлива со мной?
Я не в порядке. Я стараюсь изо всех сил. Но я собираюсь убить так много людей.
Впервые я не сплю рядом с ней, когда она может перевернуться во сне и прижаться щекой к моей спине, положить руку мне под ребра. У меня есть своя комната, потому что я одна из них. Я все еще чувствую, что должна найти объяснение, но его нет; я просто прихожу домой, закрываю дверь и забираюсь под простыни. Я чувствую себя маленькой в темноте, которая разрастается в моей собственной груди.
Это начинается понемногу, слезы текут по щекам.
К концу часа я корчусь от боли. Я зажимаю рот руками, рыдания вырываются сквозь пальцы, все тело трясется так сильно, что кажется, будто оно вот-вот расколется на части.
Годолия так сильно тебя пугает?
Я не боюсь Годолии. Я боюсь себя.
— Нет, — выдыхаю я, вся сжавшись, дергаясь. — Нетнетнетнетнет…
Я скучаю по своему старому, простому страху. Я скучаю по Джоулу, Люсиндо, Роуз и Виктории. Их искренние, не требующие усилий иллюзии, неприкрытость их полной непринужденности. Я скучаю по прежней коже. Я скучаю по родителям.
Ногти впиваются в матрас. Крики сотрясают стены, но я не могу остановиться, я способна только слепо цепляться за пустоту, но мне не за что ухватиться, я кружусь, я теряю равновесие, это никогда не закончится, это последнее, что я почувствую, я унесу это с собой, и больше ничего, ничего больше, ничего больше…
— Сона.
Простыни откинуты; я вижу это в желтых лучах света, льющегося из коридора. Руки вокруг меня, приподнявшие — нет, пожалуйста, нет, я не хочу подниматься, — но не до конца, я лежу у нее на коленях. Она сидит, прислонившись к изголовью кровати, руками приглаживает мои волосы, склонив голову.
— Ш-ш-ш, эй, милая, все хорошо, я с тобой, я здесь, эй…
— Мне жаль, — я рыдаю, вцепившись в ее колени. — Мне жаль, мне жаль, мне жаль…
— Что тебе нужно? — Ее голос звучит на редкость тихо, мягкий, как бархат. — Пожалуйста, Сона, скажи мне, что тебе нужно. Я могу помочь, я все исправлю.
Мне нужно не быть убийцей; мне нужно, чтобы я не хотела быть убийцей.
— Уйти, — выдыхаю я.
Легкий укол паники зарождается в груди, когда я чувствую, как она переминается с ноги на ногу, потому что я не имела в виду ее. Но Эрида знает, и она помогает мне встать с кровати. Она берет мою куртку и накидывает мне на плечи, наклоняется, чтобы натянуть на мои пальцы перчатки, потому что на улице холодно. Ее рука нежно обхватывает мою, и мы выходим в коридор. Она просовывает голову в гостиную, все еще держит меня.
Ксандер свернулся калачиком под столом, тонкие черты его лица уютно расслаблены под тенью черных ресниц. Нова и Тео лежат спинами на столе. Нова отрубилась, ее тонкая белая рука безвольно свисает с края, но при приближении взгляд Тео устремляется на Эриду.
— Мы идем гулять, — хрипло говорит она.
Его добрые светлые глаза останавливаются на мне, прежде чем он кивает в сторону Новы, опустившей руку на темные кудри мирно спящего Ксандера.
— Хочешь, я их разбужу?
— Что, им нужно, чтобы я подоткнула им одеяльца?
— Я, например, не отказался бы.
Она закатывает глаза.
— Лучше бы это место все еще было на тут, когда мы вернемся.
Мы, шаркая, выходим во двор Бездны, зимний воздух обжигает мое распухшее лицо, жара и соль остаются тяжестью на щеках. Она помогает мне забраться на переднее сиденье пикапа и садится за руль. Рев двигателя звучит чужеродно в ночной тишине.
По крайней мере, почти полной тишине. По пути к воротам мы проезжаем мимо Дженни и Вокстера, и перебранка — единственное, что выделяет их среди теней. Эрида притормаживает, высовывается из окна и машет рукой. Мы, должно быть, в десяти футах от них, но они не замечают нашего присутствия: Дженни, похоже, все еще живет в своем собственном искаженном мире, лишенная сна, а гнев Вокстера приковывает его внимание исключительно к ней.
— Где? — рычит он.
Дженни переворачивает руку, словно разглядывая свои ногти, хотя они скрыты перчатками.
— Хм-м… Я пытаюсь вспомнить… Но, кажется, не могу…
— Ты построила это в моем кампусе, и ты не можешь…
Дженни пренебрежительно машет рукой в воздухе.
— Я не могу? Я могу делать все, что захочу, старина.
Ее тон легкий, шутливый, но в голосе Вокстера сквозит раздражение.
— Дженни Шинданай, я твой командир, и если ты прямо сейчас не скажешь мне, где Архангел, я…
Она снова перебивает его, на этот раз с тихим смешком:
— Следи за словами, Вокс. Ты же знаешь, что когда-нибудь я буду управлять этим местом. Это значит, что я буду той, кто решит, есть ли у тебя кровать, в которой ты можешь зачахнуть.
Внезапно Вокстер бросается вперед и хватает Дженни за плечи.
— Где Архангел? — кричит он, и ее так задевает его тон, что улыбка исчезает с лица.
— Эй! — вопит Эрида. Им кажется, она сидит небрежно, но внутри машины ее рука сжимает дверную ручку, и она готова выпрыгнуть наружу. — Ты опять напился, Вокстер?
На какое-то мгновение на его лице появляется едва заметное выражение. Затем он поджимает губы в мрачной усмешке, прогоняя его, и отпускает Дженни. Он указывает тростью на Эриду.
— Я бы хотел, — фыркает он, поворачиваясь на каблуках и ковыляя к линии деревьев. — Но во всем мире не хватит спиртного, чтобы переварить вас обеих.
Дженни смотрит ему вслед с растерянным блеском в глазах, как будто она не совсем понимает, что только что произошло. Ее улыбка снова вспыхивает, когда она поднимает на нас взгляд.
— Куда это вы, детишки, собрались? — спрашивает она.
Эрида копирует недавний пренебрежительный жест Дженни и жмет на газ.
— Поспи немного, Джен.
Я молчу после того, как мы покидаем пределы Бездны, до тех пор, как мы проезжаем рощу возле Свалки, где голые ветви деревьев тянутся к открытому, яркому небу, а наше оружие в кузове грузовика дребезжит под порывами ветра. Эрида спрашивает, хочу ли я послушать музыку, и я отвечаю «да», а потом снова начинаю рыдать. Она прибавляет громкость и обнимает меня за плечи, прижимая к себе, положив накрашенные черным пальцы на нижнюю часть руля. Здесь нет дороги, только пыль, космос и мы.
— Ты хочешь куда-нибудь поехать? — бормочет Эрида, и проходит немного времени, прежде чем я отвечаю:
— Нет.
Она продолжает вести машину. Нет никакой разницы между хождением по кругу и по прямой, ровной линии.
Мои слезы пропитывают ее рубашку спереди, я дрожу на сгибе ее руки. Я наблюдаю, как двигаются и расслабляются колени в хлопчатобумажных спортивных штанах, когда она нажимает на газ и отпускает педаль, ее гибкие ноги обуты в черные ботинки. Пустоши мертвы — одна бесполезная война за другой превращают их в пыль, — и она может оторвать взгляд от дороги и посмотреть на меня сверху вниз.
Ее рука скользит вверх, пальцы подцепляют повязку на глазу и снимают ее. Ткань отяжелела от слез, кожа под ней натерта до крови. Я держу глаз закрытым, из него течет соль, веки слипаются.
Я смотрю наверх, и Эрида наклоняет голову, чтобы запечатлеть на закрытом веке нежнейший поцелуй, легкий, как крылышки мотылька.
Мои глаза широко раскрываются, и тут она краснеет, и румянец разливается по ее щекам, по этому великолепному, потрясающему лицу.
— Немедленно останови машину, — говорю я, и она делает это, и я оказываюсь в Пустоши, песок впивается мне в колени, мой желудок опорожняется в пустыню.
Я сажусь, прислонившись спиной к шине. Эрида садится рядом со мной. Усыпанное звездами небо простирается над нами, внимательно прислушиваясь к словам.
— Ты не обязана этого делать, — говорит Эрида, но она лжет, и мы обе это знаем. Потому что идет война, и люди гибнут пачками, и это неправильно, так что не имеет значения, что я слишком молода для этого, что мне будет так больно из-за этого.
Не имеет значения, смогу ли я это пережить. Важно то, смогу ли я довести это до конца.
Мы не можем быть детьми, потому что мы должны победить.
— Да, знаю.
Некоторое время она молчит. У меня есть непостижимое чувство, что мы движемся в направлении Сильвертвина. Интересно, по-прежнему ли фотографии моих родителей стоят на прикроватном столике, а их одежда висит в шкафу, пропитанная запахом земли?
— Весь мир может сгнить, — шепчет Эрида. — Давай просто сидеть здесь и смотреть, как это произойдет.
Холод размывает очертания, моя нога, прижатая к ее ноге, — единственная часть меня, которая кажется настоящей.
— Не дай мне умереть во время Дня Небес, Эрида, — шепчу я. — Мне страшно умирать.
— Ты не умрешь, — говорит она свирепым голосом. Ее взгляд устремлен туда, где небо встречается с землей. — С тобой все будет в порядке, и ты вернешься домой.
Мои плечи вздрагивают, но слез больше не остается. Ее пальцы находят мои в песке.
— Бояться — это нормально, — шепчет она.
— Ты никогда не боишься.
— Я все время боюсь.
— Чего?
Она качает головой, но я вижу, как она старается выговорить эти слова. Ей нужно несколько мгновений, она задерживает вдох и потом выдыхает:
— Всего.
Ночь вздыхает тоже и расступается. У меня такое чувство, будто я не спала много лет, и когда я засыпаю, положив голову ей на колени, я тону в сладкой пустоте. Тихо.
И быстро просыпаюсь. Кто-то встряхивает меня, чтобы пробудить. Я вздрагиваю, инстинктивно вдыхаю и захлебываюсь песком. Эрида на ногах. Она притягивает меня к себе.
— Сона, — умоляюще произносит она. В ее испуганных глазах отражаются звезды. — Сона, вставай, я чую дым.