2. Сона

Швы, трещины покрывают мою кожу, аккуратными прямоугольниками вырисовываются на предплечьях.

Когда я прикасаюсь к ним, я чувствую только себя, думаю я. Это значит, что панель сделана из моей кожи, из моих нервов, и поэтому мне нечего оплакивать.

Вспышка жара печет за глазами, я взвешиваю одну руку в ладони, меняю, взвешиваю вторую. Кажутся прежними. Кажутся неплохими. Зубы впиваются в нижнюю губу.

Слышен стук в дверь.

Мираж комнаты волнуется, прежде чем исчезнуть навсегда, отобрав у меня лживое утреннее небо, и вместо этого я вижу вмонтированное в бетон окно, через которое открывается вид на просторы Годолии. Словно жемчужина в короне, Академия расположена в самом центре города, в сердце тесно застроенного мегаполиса, раскинувшегося на пять сотен миль во всех направлениях. Все, что оставлено за стенами, считается Пустошами, где разбросаны ресурсные деревни, опустошенные войнами прошлого — и весь этот континент принадлежит городу-государству Годолии.

Глядя с такой высоты, я вижу другие небоскребы, которые поднимаются над призрачным туманом, возвышаются над дымкой, будто одинокие кипарисы на болоте.

Когда дверь открывается, я уверенной рукой отдаю честь, приложив указательный палец ко лбу и уткнувшись взглядом в военные ботинки моего посетителя.

— Вольно, — ровным голосом командует полковник Тетер.

Хотя теперь мне дозволено поднять взгляд, по-прежнему нельзя смотреть в его глаза. Студентам никогда не разрешалось смотреть в глаза начальству.

Об этом правиле я даже не догадывалась в первую неделю в Академии Приводов, что вынудило пятку этого человека врезаться в мой живот, а также в мой бок, когда у меня хватило наглости упасть на колени. Мне было двенадцать, и я захлебывалась воздухом, лежа на полу; только перестав давиться, я поняла, как же мне повезло. Повезло, что меня избили вместо того, чтобы вышвырнуть обратно на улицы города, откуда они меня выдернули. Повезло, что, когда я голодала, сломленная, они накормили меня. Повезло, что, когда я была одинока и потеряна, они дали мне шанс превратиться в нечто божественное, чтобы мне поклонялись.

Потому что они милосердны. Годолия — земли милосердия.

Тетер шагает ближе. Я не двигаюсь.

Он должен это заметить — это трепещущее отвращение, тошнотворное, всепоглощающее чувство неправильности, разъедающее всю меня изнутри. Как он мог это упустить, если это все, на чем я могу сосредоточиться, если все, что я могу сделать, — это примерзнуть к месту?

— Стилкрест, — негромко бормочет Тетер, — готова стать Валькирией?

Помимо моей воли, сердце замирает, и смех едва не выплескивается из горла. Мы ничтожны. Мы смертны. И меня спрашивают, готова ли я стать Божеством.

Есть только один верный ответ.

— Да, сэр.

Он разворачивается на каблуках и стремительно идет из моей спальни к жилому крылу, спускается по лестницам к классным комнатам. Мы проходим мимо куполов-симуляторов, в которых заключены дети от двенадцати до шестнадцати лет, окруженные люминесцентными стеклянными барьерами. Они протягивают руки навстречу изображениям, мерцающим перед их гарнитурами. Через окуляры они смотрят на армии автономных мехов, на вертолеты, оснащенные автоматами, на зеленые танки с пушками, нацеленными им в голову. Внутри симуляторов студенты меняют позы, чтобы уклониться, защититься или уничтожить врага.

Под одним из куполов, который мы минуем, стоит девушка, ее волосы собраны сзади в два хвостика — длиной чуть ниже ушей. Она босая, одета в студенческую форму Академии: черные брюки-карго и серая рубашка, потемневшая в тех местах, где ткань пропиталась потом. Я не знаю, что за виртуальная война разворачивается перед ее окулярами, но я знаю, в какой момент она проигрывает. Ее защитная стойка слишком слабая, слишком неуверенная. Ее взгляд скользит влево за зелеными стеклами, и она вскидывает руку — вверх, вверх, вверх — и колеблется.

Что бы на нее ни напало, у нее не получается. Ее защита ломается. Ее маленькое тело падает на землю с душераздирающим воплем, а руки вцепляются в ребра. Ей никак не больше тринадцати.

Я продолжаю идти.

Симуляция показала, что я чертовски в этом хороша. В войне.

Они заявили Академии, что я готова убивать, чтобы мне дали меха.

Но это были всего лишь симуляции. Детские игры, жестокие для любого ребенка.

Мы входим в стеклянный лифт. Тетер нажимает большим пальцем на одну из серебряных кнопок, прежде чем бросить тошнотворную усмешку через плечо.

— Выглядишь нервной, Стилкрест.

— Никак нет, сэр.

Я слышу тихий щелчок, знаменующий, что двери закрылись.

— Я должен тебе напомнить, — говорит он, повернувшись ко мне и наклонившись. — Я не разрешаю тебе умирать во время тестового запуска.

Я провожу большим пальцем по рукаву, по тонкой прорези, вырезанной на коже.

— Или что?

Его ухмылка замерзает.

— Я тебя не расслышал.

— И правда.

Я поднимаю взгляд, изучая его грубые, словно вырубленные из камня черты. Щетину, покрывающую его подбородок, изгиб губ, неудачное искривление носа.

— Если я умру во время теста без твоего благословения… что ты сделаешь?

Мой взгляд впивается в него когтями.

Я не знаю, какого цвета его глаза, и мне наплевать.

В его левой радужке нет технологий, а это значит, что в нем нет никаких способностей. Возможно, крупица мастерства скрывается под бесчисленными слоями его мелочного высокомерия, однако оно никогда не сравнится с силой, что Академия влила в мои вены.

— Ты переходишь границы, Стилкрест, — рычит Тетер.

— А ты забываешься, Тетер, — мягко говорю я. — Ты лишен удовольствия причинять мне страдания. Не теперь, когда больше нет боли, которая заставит меня вопить, ведь так?

Лифт скользит вниз, в туман, и пылающее зараженное пятно в моей левой глазнице становиться единственным источником света во тьме.

— Кроме того, — говорю я в ответ на его пораженное молчание, — достаточно ли ты смел, чтобы навредить мне сейчас?

Мне и правда любопытно. Он хочет растерзать меня на мелкие кусочки; я подмечаю это по тому, как дергается его челюсть, как кожа вокруг его рта напрягается и бледнеет. Он может хотеть все, что ему заблагорассудится.

Он молчит.

Лифт ныряет в смог, и перед нами внезапно открывается вид на город. Небоскребы спиралями поднимаются к вышине, к дымке, словно сияющие чудовища способны своей силой держать на себе небеса. Все края и изгибы сверкают мягким светом, и моему измученному глазу кажется, что все вокруг раскрашено алым блеском. Он выливается на улицы, которые извиваются внизу, кривые и полные движения.

Течения блестящих огоньков и бумажных фонарей густо оплетают улицы, тротуары и дороги, переполненные людскими потоками. Пар валит из-под разукрашенных пластиковых брезентов на тележках продавцов еды. На углах улиц тощие девушки пошатываются на острых каблуках, завернутые в шелка, что блестят в свете уличного освещения, подзывают прохожих, которые глядят на них широко распахнутыми глазами.

В лифте пахнет чистотой, свежестью постельного белья с привкусом отбеливателя. Я воображаю вонь пота, грязной дождевой воды и автомобильных выхлопов на улицах под нами. Я уже семь лет не была на улицах. Возможно, все изменилось.

Как и я. Теперь я не знаю, какой запах не переношу больше. И внутри, и снаружи этот город задыхается.

Внизу люди живут счастливые, несмотря на то, как тесно они вжаты друг в друга; они находятся под защитой Годолии, а не страдают от ее обжорства. Самое главное — родиться одним из граждан, а не жителем Пустоши. Так всегда было в этом мире: некоторые рождаются удачливыми, а остальные отчаянно пытаются выжить, что бы счастливчики с ними ни делали.

Лифт спускается под землю и вновь окунается в полную темноту. Он замедляется, и мое отвращение нарастает, когда двери разъезжаются.

Мы прибыли в Приводный ангар.

Здесь собирают и размещают мехов.

Здесь они отдыхают после возвращения из Пустошей, кровь и следы резни вымываются у них из-под ног, а их покрывают невинным, новым слоем краски.

Тетер хватает меня за запястье, вынуждая двигаться скорее. Ногти врезаются в мою кожу, но я не обращаю внимание на это тупое покалывание, позволяя своему взгляду блуждать по Приводам, возвышающимся вокруг нас, по их сверкающим металлическим головам, что почти касаются двухсотфутового потолка.

Улыбка изгибает мои губы. Их размеры нелепы; они ужасают, и в этом их смысл: вдохновлять других и жадно насыщаться этим истинно человеческим чувством ничтожности и беспомощности.

Мехам придали человечьи черты, стальная кожа тщательно обработана, чтобы их брови гневно сдвигались, губы были сжаты в напряжении, а острые, как ножи, взгляды решительно щурились. Когда Пилот заводит их, тусклые зрачки зажигаются тлеющим багровым оттенком.

Как только я заведу, как только провода, продетые Академией через мой кровоток, соединятся с главным энергетическим ядром меха, эти глаза станут моими. Валькирия будет мной, а я буду ей, и я смогу двигать ей так же легко, как шевелю пальцами.

Мехи разделены по подразделениям, отполированные с головы до пят, садистски сверкающие под огнями промышленных ламп. Слева от нас Берсерки, у которых в одной ладони достаточно артиллерии, чтобы стереть небоскреб. Далее — Паладины, всего восемьдесят футов в высоту, они чаще всего служат тараном, а металл толщиной в ярд покрывает их кожу. Приводы из числа Фениксов переливаются алым, даже без пелены в моем глазу, заслоняющей мне обзор, и это символизируя пламя, которое мехи выплевывают из тепловых пушек, заменяющих им правые руки. Любое существо, которое посмеет приблизиться к ним в неисправном состоянии, мгновенно получит ожоги второй степени.

— Стилкрест, — рявкает Тетер. Мы остановились, и я вмиг холодею, до боли желая убежать прочь от ног божества, стоящего перед нами. Мы пришли слишком быстро. Я не могу. Я никак не могу этого сделать.

Но я должна взглянуть. Потому что это мое. Потому что это буду я.

Я закрываю левый глаз, запрокидываю подбородок, поднимаю голову — вверх, вверх, вверх — и, клянусь, эта надменная ухмылка на губах цвета слоновой кости становится чуть шире.

Поножи, сияющие золотым, которые защищают ее гибкие голени, почти в пять раз выше меня. Кроме того, вокруг ее бедер, поднимаясь к груди, прикреплен ряд черных стальных пластин брони, они расщепляются на плечах и спускаются по рукам, превращаясь в скопления острых, похожих на иглы шипов, окрашенных в белый, как снег на шапке горы, цвет. А высоко, высоко наверху она смотрит вдаль крапчато-рубиновым взглядом, который опасно сверкает из-под нахмуренных бровей. Рыцарский шлем черный, отделанный золотом, с выгравированными перьями. Стальные ладони, сложенные вместе как бы в молитве, заключены в пару хромированных перчаток, а между ними покоится длинный черный меч. Железные контуры клинка; кончик, едва касающийся земли перед нами.

Меня поглощает волна благоговения, отвращения и ледяного ужаса.

— Валькирия, — шепчу я. — Она прекрасна.

— Так и есть, — звучит голос в дюймах от моего уха.

Нас не учили отступать; нас учили атаковать. Но, когда я оборачиваюсь с занесенным кулаком, чья-то рука обхватывает мое запястье — быстро, поразительно быстро, — а лицо оказывается напротив моего. Красный, сияющий глаз, вспыхнувший в левой глазнице, дергается при виде моего пораженного лица.

— Что ж! Это первый раз, когда меня чуть не вырубил один из моих Пилотов, — говорит он, и смех подтверждает его слова. Ноготь моего большого пальца в дюйме от его челюсти, но это, похоже, ничуть его не волнует. — Прежде чем представиться по уставу, по крайней мере.

Юноша отпускает меня и кладет руку на свое бедро. Другую протягивает назад, пальцы поджимаются, чтобы почесать затылок. Мой взгляд цепляется за четкий прямоугольник, идущий от его запястья до локтя. Большой палец неосознанно скользит по рукаву на моем предплечье.

— Они сказали, что ты молода, но, Боги… — бормочет он. Его второй глаз ледяной, синий, как ясное полуденное небо. Мой взгляд изучает черты его лица: светло-русые волосы, молочная кожа с ямочками, похожими на воронки, внимательная улыбка. Я не улыбаюсь в ответ. — Меня зовут Джонатан. Джонатан Люсиндо. Я капитан твоего подразделения. Ты Беллсона Стилкрест, верно?

— Просто Сона…

— Верно, — одновременно вклинивается Тетер. Люсиндо косится на полковника, как будто только что его заметил, и опускает глаза вниз, видя, что Тетер все еще стискивает мое запястье.

— Я ее спросил, мистер, — говорит Люсиндо, и его губы кривятся в формальной улыбке. Это выражение столь же быстро пропадает, как и появляется, сменившись студеным взглядом. — Думаете, она и на вас замахнется?

Тетер моргает.

— Сэр?

Ухмылка Люсиндо веселая, но отнюдь не теплая.

— Отпустите Валькирию.

Издевательская усмешка вспыхивает на губах Тетера, когда его пальцы соскальзывают с моего запястья, словно личинки, оставляя отпечатки-полумесяцы на коже.

— Не вздумай умереть и опозорить меня, девочка, — выплевывает он.

Я на мгновение представляю, какую отметину мои костяшки оставили бы на его скуле, но сдерживаю азарт начать драку, которому никогда не осмеливалась поддаться. В этот раз я бы победила, как и во все остальные. Но сила заключается в том, чтобы заканчивать драки, а не начинать их. Так что вместо этого я разжимаю кулак. Я улыбаюсь и говорю:

— Я, черт побери, умру когда захочу.

Тетер уходит, наверняка подыскивает место, откуда можно понаблюдать, а Люсиндо за мной мрачно усмехается. Я поворачиваюсь и вижу, что Валькирия протягивает мне руку.

Моя бравада замерзает в груди. Я смотрю на панель, вделанную в руку Джонатана там, где Академия разрезала его плоть и украла у него Бог знает что. У нас обоих. Он стоит напротив, моргает так, словно оба глаза принадлежат ему, притворяется, что рука, который он делает жест, из костей и крови, а не из проводов, свивающихся внутри.

Расправив плечи, я отдаю честь моему новому капитану, надеясь, что он сочтет это проявлением уважения, а не признаком моего страха. Мне нужно быть полностью сосредоточенной для тестового запуска, и я не смогу больше сдерживаться, если пожму руку Джонатана Люсиндо и обнаружу, что она холодная, как медь, из которой мы оба сделаны.

— Ну что, Просто Сона, — говорит он, отказываясь от рукопожатия; улыбка сверкает. — Поздравляю с семнадцатым днем рождения. Давай посмотрим, что там у тебя, идет?

***

Сейчас Боги окружают нас, но раньше мир был поистине безбожным местом.

Небоскребы взмывали над облаками, а города немыслимо разрастались, слишком сильно, из-за чего страдали от голода и болезней, не способные защититься. Страх и отчаяние затапливали улицы, будто сточные воды, и, как в самые доисторические времена, человеческие инстинкты выродились всего в два вида: безудержное поглощение и грех, в котором люди искали удовольствия, чтобы приглушить боль, либо же благочестие, в котором они искали Богов, что спасли бы нас всех. Отчаянные праведники создали новую теологию, которая объединила божеств главных мировых религий в единое учение, и наказали людей, ставших безнравственными, заявив о том, что существует два ада: для грехов плоти и для грехов разума.

Эта религиозная лихорадка только ухудшила и без того шаткие дипломатические отношения между странами. И тогда они запаниковали и поняли, что молиться недостаточно, поняли, что им нужны божества, которые убивали бы за них. Они создали новое оружие массового поражения по образу и подобию Богов и назвали его Приводами.

Это была совсем другая, новая война — совершенно новый масштаб разрушений, когда люди искали божественное провидение в кровавой резне.

Двести лет назад мир потрясла Война Весеннего прилива, когда два наиболее могущественных государства с наиболее могучими Приводами сражались, используя мехов для обретения господства над и без того скудными ресурсами планеты. Люди не бились на той войне — пока Годолия, безжалостная в своих стремлениях, не создала первое поколение пилотируемых Приводов на замену прежним автономным системам.

Я нахожу это слегка ироничным: они использовали людей, но вырвали из них почти все человеческое. В этом и есть цель Академии: отобрать тех, у кого безупречная реакции, кто умел в тактике боя и, конечно, кто обладает грубым первобытным инстинктом, который не могут воссоздать шестеренки, болты и провода.

И так Годолия выросла, провозгласив себя столицей мира — того мира, что остался после Войны, с павшими идолами, с клочьями мертвой, сухой земли. Они говорят нам, Приводы должны были стать маяком надежды. Они говорят нам, это Боги будто бы спустились, чтобы защищать нас всех. Они говорят нам радоваться алым небесам и плоти, избавленной от боли, поскольку это знак нашей нечеловеческой сути, знак того, что мы выше людей.

И все же я едва сдерживаю крик с тех пор, как очнулась после операции. Для меня, для всех, кто живет за границами Годолии и страдает под ее контролем, то, что должно было закончить террор, в итоге привело к его процветанию.

Когда Люсиндо поворачивается к Приводу, я замечаю нашивки на спине его темно-серой военной куртки. Знак подразделения Валькирий: черный меч, лезвие и рукоять которого обведены серебряной нитью, бережно вышитый на фоне ночного неба.

Единственное, что выше нас, — это небеса, и все же наши хребты крепко вжимаются в звезды. Он ведет меня к подножию Валькирии, где в металле ее ботинка выгравирована дверь.

— Посмотри туда, — говорит он, указав на небольшую стеклянную сферу, что выступает из двери. Я наклоняюсь, но он трясет головой: — Нет, нет. Открой левый глаз.

Я скрываю гримасу и выполняю приказ. Дверь скользит, обнажая внутреннее устройство Привода. По внутренней стороне икры спиралью вьется лестница, и Люсиндо забирается по ней.

Внутри меха все в медных и серебряных проводах, которые шипят от электричества, плавно вращаются шестеренки, а клапаны изрыгают клубы пара на ступени лестницы. Когда мы приближаемся к груди, я вижу большую коробку, висящую там, где должно быть сердце — главное энергетическое ядро Привода.

Как только чип, который они вживили в основание стволов мозга, синхронизируется с сетью, создастся связь с Валькирией, и мы станет единым целым.

Это, конечно, если мой мозг сумеет пережить такой стресс.

Я останавливаюсь на лестнице, замечаю платформу, которая отходит от коробки ядра и поднимается на несколько футов над моей головой.

— Ты идешь или что? — Люсиндо окликает меня, стоя на десяток ступеней выше.

— Зачем… зачем там платформа?

— Что?

Я перестаю вцепляться в перила, чтобы показать.

— Зачем там нужна платформа?

Он моргает.

— На ней стоят охранники.

— Охранники?

— Ага, они самые.

Несколько мгновений я молчу, пока любопытство не вынуждает меня заговорить снова.

— Зачем здесь охранники?

— Из-за Разрушителей механизмов, конечно.

Я моргаю.

— Разрушителей?

Ты не слышала? Вчера Берсерка убили неподалеку от Аухилла. На той неделе Паладин ушел и не вернулся. Они нашли пропавшего Пилота на дне реки Хана.

Стоит ли нам беспокоиться из-за Разрушителей механизмов?

Беспокоиться? — спросил бы кто-то. — Мы станем Богами.

— Они до сих пор не рассказывают о Разрушителях? — Люсиндо спрашивает, обернувшись ко мне.

— Я думала, это сплетни, которые разносят мои одноклассники. — На мгновение воцаряется тишина. — Я не понимаю. Они, они же…

— Крохотные? Ну да, но они умны, хотя неприятно это признавать. Если они проникнут внутрь, достаточно всего одного человека, чтобы разрушить всего меха. Несколько оборванных проводов здесь, разломанные шестерни там…

Я выглядываю через край платформы, где нога Валькирии уходит на сотню футов вниз, поддерживаемая железными балками, металлическими пластинами и ребристыми шестернями — все соединенные воедино, одни размером с мой мизинец, другие — с мой торс. Одна простая ошибка при вращении, и весь мех превратится в металлолом.

Вот почему они не рассказывают о Разрушителях в Академии. Это научило бы нас тому, насколько их Боги хрупкие.

— Я думаю, это всего лишь доказательство того, что Годолия — единственная цивилизованная нация, — Люсиндо вздыхает. — Разрушители механизмов… они просто варвары.

Варвары, способные разодрать на части божество.

Мы поднимаемся к верхнему этажу, где пространство становится больше, шире, чем моя спальня. Два длинных окна — глаза Валькирии, которые гордо взирают на ангар Приводов из-под решетчатого визора. В центре на полу светится стекло тех же формы и размера, что и куполы-симуляторы. С потолка свисает множество обмотанных резиной кабелей, и при виде них у меня в горле зарождается вскрик. Я подавляю его, когда Люсиндо поворачивается ко мне и вновь протягивает руку. На этот раз я принимаю ее.

Он ведет меня к стеклу, которое загорается ярче, когда чувствует наш вес, а затем к переплетенным проводам в самом центре. Я понимаю, что он собирается отпустить меня, и моя рука невольно вцепляется в его. Жар заливает щеки. Вот бы они отобрали у меня способность краснеть.

Но Люсиндо смотрит на меня взглядом, полным понимания, и улыбается почти ободряюще. Я отпускаю его руку.

— Ладони вверх, пожалуйста, — говорит он неожиданно мягко.

Я поднимаю руку, он осторожно спускает рукава, полностью обнажая панели на моих предплечьях. От одного нажатия они распахиваются, и я напрягаюсь… Боясь видеть кровь, кости, артерии, которые вздуваются от каждого заполошного удара сердца, нити вен, которые блестят при резком свете. Чувствовать, как влажная плоть холодеет.

Но там ничего нет, только гладкая серебряная впадина в каждой руке, обведенная по краям аккуратными рядами небольших углублений.

Люсиндо замечает шок на моем лице и усмехается:

— Я тоже ожидал что-нибудь мерзкое, — говорит он. — Но они неплохо прибрались, да?

Я расслабляю лицо и киваю ему, чтобы он продолжал. Он протягивает руку, чтобы схватить один из проводов, и подводит его к моему предплечью.

— Ты не сможешь синхронизироваться, пока мы все это не подключим, — говорит он, с тихим щелчком вставив провод в один из разъемов. — И, как только все будет готово, когда у тебя будет связь с Валькирией, не торопись. Это почти как просыпаться с утра.

Моя левая рука прикреплена, шесть проводов впиваются в кожу, будто кровь, вытекающая вены. Тошнота крутит мой желудок, и после этого я подумываю о побеге. Думаю о том, как оберну провода вокруг его шеи и буду сдавливать, о том, как мои руки схватятся за перила лестницы еще до того, как его тело рухнет на пол. Думаю о том, сколько футов я успею пробежать, прежде чем пуля разнесет мне затылок.

Думаю о смерти, слишком долго думаю о ней, и о том, как мало вреда причинит труп.

Люсиндо встает справа.

— И к тебе вернется способность ощущать боль. Хотя… это совсем другая боль. Такая… призрачная, потому что на самом деле ты понимаешь, что это ненастоящее, и ты можешь в любой момент оборвать связь, и тогда она пройдет. Наверное, странно думать об этом так, как будто части тебя не существует. Но ты со временем привыкнешь.

Я привыкну.

Его рука застывает со шнуром, сжатым в пальцах, над последним пустым разъемом. Он смотрит на меня разными глазами. Тусклый и сверкающий. Настоящий и искусственный.

— Давай, — говорю я.

— Нет. Если ты еще не готова. Тебе нужно настроиться на правильные мысли, иначе этот маленький чип в основании твоей головы поджарит тебя.

Он ждет, молчание растекается в воздухе.

— Сона, послушай, — говорит он, ослабив хватку. Он отпускает провод, который повисает над нами. — Ты знаешь, почему Валькирии — самое элитное подразделение Приводов? Почему нас ценят больше всего, почему отправляют на самые опасные задания?

— Они… — начинаю я и запинаюсь, вспоминая уроки. — Это самые быстрые мехи из когда-либо созданных, потому что они сделаны из легкого металла. Они самые продуманные устройства среди всех, поэтому они почти так же сложны, как человеческое тело. У них в тазу, ступнях и голенях суставы, которые соединяются маленькими шестеренками, поэтому они легко могут разворачиваться в стойке, например, для удара наотмашь, в то время как остальные Приводы могут только ходить или бегать. Они могут воспроизводить любой боевой стиль своего Пилота.

Люсиндо качает головой:

— Неправильно, Сона.

— Нет?

— По большей части верно, конечно, — говорит он, подойдя ближе. Его глаза впиваются в мои. — Тебе нужно говорить: я. Я самый быстрый мех из когда-либо созданных. Я сражаюсь с абсолютной точностью. Я сильнейший Привод. Я Валькирия. Скажи это, солдат.

Я вздергиваю подбородок.

— Я Валькирия.

Люсиндо усмехается и тянется к последнему проводу. Я прикрываю глаза, и мир перестает быть алым, или красочными, или каким-либо еще.

Провод с щелчком вонзается в меня.

Шок пронзает мой позвоночник, а заряд электричества бросает меня на колени и заставляет вопль вырваться из горла. Этот толчок вынуждает распахнуть глаза, но я не вижу стеклянный пол под ногами, как ожидала.

Вместо того — лицо полковника Тетера, вытянувшееся от изумления.

Резиновая подошва его ботинок взвизгивает, когда он, пошатываясь, отступает, чтобы не оказаться между моими пальцами в перчатках, легшими на пол. Второй рукой я сжимаю рукоять меча и вижу краем глаза, как он зловеще сверкает.

Я поднимаю голову, замечая людей, которые застывают при виде меня. Не обращая внимания на их ступор, я подношу руку к глазам, смотрю на то, как дергаются кончики пальцев и как сверкает хром.

Ох.

Я не ожидала, что все будет так.

Как будто ничего нового, ничего чужеродного. Это просто… я.

Впервые за долгое время я чувствую себя собой.

Я поднимаюсь во весь рост, и их глаза наблюдают за мной, жадно запоминают пробуждение Бога. Я делаю шаг, и где-то внутри сознания понимаю, что все еще чувствую стеклянный пол под ногами, провода, обвивающие мою кожу, и взгляд Люсиндо, впившийся мне в спину. Я знаю о своей второй личности, такой же маленькой, как те, кто глазеет на меня, но прямо сейчас мы не одно и то же. Я та, кем она не может стать.

Я та, кто может уничтожить Годолию.

Приводы были созданы для защиты народа.

Я была создана для защиты народа.

Годолия нуждается во мне, поэтому Академия разобрала меня, вставила Моды в те части, где когда-то были мои дыхание, жизнь и цвет, и назвала это эволюцией.

Они сказали, что я должна праздновать день, когда небо начнет кровоточить. Я праздную. Я наслаждаюсь.

Потому что они не просто создали очередного Пилота. Очередного солдата.

Очередного защитника.

Они создали то, что приведет к их падению.

— Это приятно, — говорю я и думаю, что она, внутри, улыбается широко, от уха до уха. — Это охеренно приятно.