37. Эрида

Разрушение. Это слово приходит на ум после того, как я заканчиваю рассказывать о плане Дня Небес.

Мы собрались на чердаке конспиративной квартиры, вдыхая пыльный воздух, с потолка над разномастной мебелью свисают толстые желтые листы утеплителя. Я сижу на коврике, Сона — на противоположном его конце. Она поднимает глаза, но не на меня, как и остальные ребята. Я не принимаю это близко к сердцу. Всем проще смотреть в потолок или в пол, слегка сутулясь плечами, что никому из них не идет.

Это причиняет мне боль.

У Арсена на щеках следы слез, которые он даже не потрудился стереть. Длинные ногти Новы обкусаны до мяса, и теперь она грызет кожу вокруг них, на кутикулах свежая кровь. Джунипер и Тео выглядели бы лучше, если бы не было так очевидно, что они не спали несколько дней — и даже не пытались.

И Сона. Сона просто выглядит опустошенной. Я никогда, никогда раньше не верила, что смогу сбить ее с ног. По какой-то причине у меня появляется мысль, что я могла бы оттолкнуть ее, это было бы так легко — она позволила бы мне, даже не посмотрела бы на меня.

Разрушение. Дети совершенно разбиты, явное свидетельство того, как мир наебал нас, что это просто смешно; и я бы смеялась, если бы не понимала, что сразу же начну плакать.

— Я подавлена, — слышу я свой тихий голос, — как и все вы. Здесь темно и жутковато, но мы пробудем тут еще какое-то время. Никто не может к этому привыкнуть. Мне нужно… Мне нужно было немного времени, но теперь я в строю, поняли? Я на ногах, я здесь, и у нас есть следующий этап плана. С остальным мы разберемся по ходу, как и всегда. Мы больше никого не потеряем, потому что я так сказала. Как тебе такая ободряющая речь, Новс?

Ее подбородок приподнимается над складками свитера.

— Посредственно.

Я поворачиваю голову и смотрю на профиль Соны.

— Твое решение, Глюк.

Ее взгляд скользит по полу. Повязка на глазу где-то потерялась в суматохе, и я не видела, чтобы она пыталась спрятать Мод иначе. Единственный раз, когда она закрывает глаза дольше, чем на мгновение, — это когда спит, и даже тогда красный свет падает на изгиб ее щеки.

— Они знают, где мы, — говорит Сона с уверенностью в голосе.

— Не знают. Не могут знать. Мы все еще живы. Правда же? — спрашивает Арсен, стряхивая пылинки с утеплителя.

— Пусть приходят, — говорит Нова. — Мы уничтожим все, что они нам пришлют, точно так же, как Фениксов.

Теперь Сона поднимает голову. Она не кажется такой опустошенной, как я думала; все хуже — она выглядит настолько печальной, что мое сердце не разбивается, а сжимается, и я касаюсь ладонью глаз, чувствуя, как в уголках скапливается жар.

— И сколько еще Разрушителей мы потеряем? — говорит Сона, ее голос дрожит и становится громче. — Посмотрите друг на друга. Если я потерплю неудачу… Кто останется, если я потерплю неудачу, если они найдут нас снова? Кто еще погибнет из-за возмездия, которого я хочу, просто — Боги — к кому, блядь, я вернусь домой?

— Это не будет проблемой, если ты будешь хорошо выполнять свою работу, — бормочет Джунипер.

— Но если я…

— Если ты потерпишь неудачу, то не возвращайся домой.

Я напрягаюсь, рука соскальзывают с моего лица, яд с языка Джунипер ощутим в воздухе.

— Джун, — огрызается Тео.

— Потому что ты знаешь, зачем мы здесь? — Джунипер уже встает на ноги, кладет руки Соне на плечи, отрывая ее двухцветный взгляд от пола. — Ты знаешь, зачем мы здесь, Глюк? Мы здесь для того, чтобы умереть. — Ее темные глаза горят, злые слезы катятся по щекам. Шестеренки на ее руке растягиваются, когда она сжимает крепче плечи Соны, ее собственные — дрожат. — Мы здесь для того, чтобы погибнуть, а потом встать на следующее утро и начать все сначала, так что у нас есть какое-то, блядские Боги, будущее. Возвращайся домой, не возвращайся домой. Сожги город дотла или убей нас всех. Если ты сделаешь это, потерпишь неудачу или нет, ты поступишь правильно по отношению к нам, потому что дашь нам шанс. Это не для Ксандера. Не для мертвых. Это для нас, Глюк. Ты делаешь это ради нас и всех остальных, кто все еще задыхается под каблуком у Годолии. Потому что, если ты даешь людям надежду, то будет больше Разрушителей, чем можно представить — где-то там.

Она ждет, пока Сона кивнет, и как только та это делает, Джун отпускает ее с сухим, безрадостным смехом.

— Пошли, — говорит Джунипер и поднимает Арсена на ноги за рукав рубашки. — Давайте уступим им комнату.

— Но… — протестует Нова, и Джун другой рукой хватает ее за свитер на спине, все еще удерживая Арсена. Крошечные ножки Новы беспомощно дергаются, когда ее отрывают от пола. — Что?

Тео встает и следует за процессией вниз по чердачной лестнице, дверь со вздохом закрывается.

Теперь Сона встречается со мной взглядом, и она смотрит мне прямо в глаза, но ее плечи напряжены. Как будто она ждет, что я вздрогну. Как будто она сейчас каменеет, чтобы не треснуть, когда я отшатнусь.

Я подхожу ближе, и Сона тихо произносит:

— Эрида.

Это предупреждение. Это ясно по тому, как она говорит мое имя, но все же мне нравится, что она это делает — с осторожностью, потому что она знает, что я опасна; она знает, что я хрупка, и она не винит меня за это. Она все еще помнит, что я сделана из очень-очень острых обломков.

На шее остались отметины в тех местах, где я разодрала ее. Я пыталась броситься в огонь, но она остановила меня, и я наказала ее за это.

Я молча прижимаюсь лбом к ее плечу. Молюсь ли я? Я никогда раньше не пыталась разговаривать с Богами — разве что кричать на них, проклинать их, — и я не знаю, должна ли молитва приносить успокоение, но все совсем иначе, когда единственная мысль, которая крутится у меня в голове: пожалуйста, не уходи.

Она не уходит.

— Как мне это исправить? — бормочу я, и слова остаются у нее на плече.

— И не нужно. Все хорошо.

— Я чуть не убила тебя. — У меня комок в горле, и мне больно говорить, выталкивая слова наружу. — Боги, Глюк, что, если я…

— У тебя ужасно получается убивать меня. Вероятно, в следующий раз ты тоже облажаешься.

— Прекрати.

— Я могла бы стоять очень тихо и дать тебе прицелиться…

— Прекрати. — Я откидываюсь назад, беру ее лицо в ладони и держу его слишком долго, выражение ее лишает меня всех слов — она не смеется, она несчастна, и я причина или, по крайней мере, катализатор всего этого. Кончики моих пальцев дрожат у нее на подбородке. — Прости, — говорю я, и этого недостаточно. — Мне так жаль, Сона.

Ее руки находят мои запястья.

— Я могла бы возненавидеть тебя, — шепчет она, и ее слова звучат как ток под напряжением. — Я могла бы возненавидеть тебя, но это убило бы меня, а я умираю из-за тебя не так.

— Я не хочу, чтобы ты умирала за меня, — яростно говорю я. — Ты меня слушаешь? Я этого не хочу.

— Но ты бы сделала это ради меня. Ради всех остальных. Ты не можешь оставаться одна, Эрида; ты не сможешь спасать людей, если они не сделают то же самое для тебя. — Ее пристальный взгляд прожигает меня; я пытаюсь отвести глаза, и ее руки сжимают мой подбородок, заставляя меня замереть под мягкой тяжестью ее пальцев, а затем она шепчет с тихой, пронзительной болью: — Нельзя любить кого-то и думать, что он этого не почувствует.

Я плачу. Конечно, я плачу. У меня каменное сердце, но оно разбивается вдребезги, когда колотится слишком быстро. Я люблю драться, но ненавижу эти битвы. Мне остается не только война, но у меня есть только одна жизнь, которую я могу им отдать, и они так жестоко изменили меня. Это не та, кем я хочу быть. Я хочу быть мягче и не хочу ни от кого терпеть это дерьмо. Я хочу любить кого-то, кого я не боюсь, но я все время так испугана, потому что я так сильно люблю этих детей, что это ужасает меня, ведь они так легко могут умереть. Я хочу тишины, но не всегда, и я хочу хороших драк, от которых стучат зубы, и чтобы семья была жива, и чтобы я могла растянуться на коврике со своими книгами и уйти из дома, зная, что скоро вернусь.

— Я… — начинаю я и запинаюсь. Я качаю головой. — В конце концов, я переживу это.

Она слегка улыбается, уголки ее рта приподнимаются под моими ладонями.

— Переживешь что, Эрида?

— Все это. Все, что этот мир сделал, чтобы избавиться от нас. — Это не молитва. Это объявление войны. — Это все выводит из себя, но я не позволю этому победить.