18. Эрида

10:25

Не думаю, что Сона осознала, как вздрогнула, когда я ударилась об пол. Не думаю, что она сейчас осознает выражение своего лица, дрожь губ, это легкое нарушение равновесия. Ее рубашка спереди скользкая, зеленая ткань окрашена в глубокий черный, кровь показывает свой истинный цвет только на правом запястье, на пальцах и на серебряном лезвии. Ее локоны прилипли к полоске ткани, обернутой вокруг ее головы, нежные волоски приклеились ко лбу от капель выступившего пота.

Внезапно я осознаю, как она молода, как молоды мы обе. Всего лишь две девчонки, перепуганные до смерти, с руками, выкрашенными в красный цвет еще до полудня.

— Это было твое первое убийство? — спрашиваю я, застегивая перчатки — о, мои замечательные перчатки — на запястьях и натягивая защитные очки в мягкой кожаной оправе. Куртка Берсерка — неудачный выбор, но лучшее прикрытие, поскольку это самое большое Приводное подразделение.

Я жду, когда она начнет лгать. Когда она кивнет, когда легко скажет: «Я никогда раньше не убивала, и именно поэтому ты можешь мне доверять». Но вместо этого она поднимает на меня глаза, и в них нет ни торжества, ни стали, просто взгляд такой твердый, печальный и суровый, что во мне что-то переворачивается.

— Нет, — говорит Сона. — Я убила слишком много людей.

— О, — говорю я, потому что никакого другого ответа я не придумываю.

Несколько секунд она не двигается, уставившись на мертвого Пилота. Затем одним плавным движением она стягивает свою окровавленную рубашку через голову. Я смотрю на нее, потом понимаю, что это совсем не то, что мне стоит делать, и отвожу взгляд, когда она проводит языком по пальцам, сплевывая, чтобы стереть красные точки с ключиц. Очистив себя, она застегивает молнию на своей куртке Валькирии до самого горла.

— Нам нужно идти, — говорит она, бросая рубашку на пол. — Я положила медицинский пластырь тебе в карман.

— Это не сработает, — говорю я, заклеивая глаз пластырем.

Я убираю пряди волос, которые торчат из-под него.

Сона спокойно снимает повязку с головы, сворачивает в клубок, прежде чем спрятать ее.

— Как ты и говорила раньше, — произносит она, поворачиваясь к двери. — Идем.

Я сжимаю руки в кулаки, чувствуя, как туго натягиваются вены на криоперчатках, и засовываю их поглубже в карманы. Каким-то образом, скрывая их силу, я чувствую, что мое беспокойство немного рассеивается.

Я выхожу вслед за Соной из тренировочного зала и иду по коридору, затем жду, пока она нажмет кнопку лифта. Выражение ее лица настолько решительное, что я задаюсь вопросом, не покрыли ли ее лицо сталью благодаря Модам.

Когда двери открываются, она даже не моргает, прежде чем переступить порог, как будто не почувствовала подступающую панику, как я, при виде пяти других Пилотов, стоящих внутри лифта.

— Ты идешь? — спрашивает Сона. — Здесь более чем достаточно места.

Она так легко сливается с ними. О, ха, и ты знаешь, у нее это получается — ты, абсолютная долбаная идиотка, — возможно, потому что она одна из них. Это могло бы помочь, милостивые Боги, какого хера я здесь делаю…

Куда, черт возьми, еще я могу пойти?

И затем, слишком торопливо, я оказываюсь рядом с ней, и слишком скоро двери лифта закрываются, их тихий щелчок подобен последнему гвоздю, забиваемому в крышку гроба. О Боги, я дышу. Слишком большой куртки, возможно, и было бы достаточно, чтобы скрыть, как быстро поднимается и опускается моя грудь, но остальные, должно быть, слышат, как заполошно бьется мое сердце. Голос Дженни звучит у меня в ушах: «Идем за Пилотом, идем за Пилотом, идем…»

Рука Соны скользит по моему предплечью, жест такой мягкий и быстрый, что я почти не замечаю его. Но даже сквозь рукав куртки я чувствую ее тепло и скрытую за ним уверенность. Эту устойчивость, утешение, которое никак не может дать мне такая, как она. И все же я могу сделать глубокий, медленный вдох.

Тебе все равно придется убить ее.

Лифт останавливается, и мы попадаем в помещение, похожее на кафетерий. Длинные ряды столов тянутся вдоль стены с окнами, серый свет проникает в оживленную залу. Повсюду — куртки, Пилоты с горящими глазами, сдерживающие смех. Руки сжимают куски хлеба, панели прорезают их предплечья. Кто-то за ближайшим к нам столиком улыбается, прикрываясь кружкой. Внезапно пахнет кофе и тостами с корицей, удивительно нежный запах по сравнению с затхлым воздухом лифта.

Все, кроме нас, выходят из лифта. Даже оказавшись вдвоем, мы молчим, как будто слова могут разрушить эту силу глупой удачи, окутавшей нас.

Когда лифт снова останавливается, она быстрым шагом выходит из него. Я подавляю желание вздрогнуть, молча следуя за ней по ангару с Приводами. Это в буквальном смысле ад для Разрушителей. Одно только количество чистеньких и блестящих Приводов — с их не тронутой ни единой царапиной кожей и глазами, которые, как я чувствую, горят у меня над головой, — заставляет меня задуматься о чем-то мрачном, о том, что таится внутри каждого человека, который называет Бездну домом: неважно, сколько мехов мы сломаем, не важно, сколько татуировок мы набьем на свою кожу, их всегда будет больше.

В тридцати шагах от меня она останавливается у подножия одной из Валькирий. Ее Валькирия. Сона наклоняется к золотому ботинку, ее левый глаз — это ключ. Когда дверь открывается, она оборачивается и смотрит на меня, подняв руку. Затем она замирает, и ее взгляд скользит влево.

Я сразу же понимаю. Я поворачиваю направо, проскальзываю между двумя другими мехами и оглядываюсь через плечо. Пилот, которая приближалась сзади, проходит в нескольких футах от меня, бледно-золотистые волосы развеваются при каждом ее тяжелом шаге. Она марширует прямо к Соне, которая открывает рот в знак приветствия, прежде чем Пилот прижимает ее спиной к меху.

Сердце бешено колотится у меня в груди, я заставляю себя выровнять шаги и подхожу так близко, как только осмеливаюсь. Плотнее закутываясь в куртку Берсерка, я останавливаюсь и застываю за лодыжкой Валькирии, стоящей рядом с Соной.

— …повсюду кровь, — шипит Пилот, тыкая пальцем в грудь Глюка. Глюк смотрит на нее с бесстрастным лицом, если не считать злобного блеска в глазах. — Где, черт возьми, Разрушительница, Беллсона?

Острые скулы, высокий рост, фарфоровая кожа, она словно нефритовый ирис, который прекрасно смотрится на дубах Бездны в разгар лета. Я с трудом пытаясь вспомнить имя Пилота. Виктория.

Я вырвала ее глаз, и теперь она такая злая, яростная и готова откусить Соне голову.

Блядь.

— А откуда мне это знать? — бормочет Сона, опуская взгляд на руку Виктории, сжимающую ее рукав.

— Ты ухватилась за возможность допросить Приносящую Холод, а теперь она устраивает кровавую бойню как раз во время твоей вылазки? Я так не думаю. — Холодный смех искажает ее слова, и от ее уверенности у меня мурашки бегут по коже. Ага, она поняла. На сто процентов. — Ты притворяешься, милая. С тех самых пор, как Академия назначила тебя в это подразделение, вознеся тебя так охуенно высоко. Ты колеблешься, и я вижу это. Ты, наверное, даже не убила Разрывающую Звезды. У тебя кишка тонка.

На лице Соны появляется новое выражение, чувство, которое я только сегодня сотни раз испытывала: непреодолимое желание ударить что-то. Я ожидаю, что оно исчезнет через секунду, что этот невероятный контроль сотрет его в порошок. Вместо этого она разворачивается. Она выпрямляет спину и, схватив Викторию за руку, тянет к себе, сокращая расстояние между ними.

— А ты ревнивый ребенок, — говорит Глюк в лицо Виктории, и ее левый глаз прищуривается от жестокой ухмылки. — На это так жалко смотреть, и это так сильно раздражает. Я не целую землю, по которой ты ходишь, поэтому ты думаешь, я хочу уничтожить тебя и все, за что ты борешься, получается, так? Не обольщайся, Виктория. Я чертовски хороша как Пилот и отличная фехтовальщица, и я могла бы так много для тебя сделать. Но я не делаю. Не кланяюсь, не становлюсь на колени и не вздрагиваю, и тебе это не нравится, но ты должна успокоиться. Я не испытываю к тебе ненависти. Я совсем о тебе не думаю.

Виктория, к ее чести, отвечает на эту абсолютно уничтожающую речь вспышкой гнева.

— Ты не вздрагиваешь из-за меня, прекрасно. Я тебе безразлична, это еще лучше. Но когда они осыпают тебя похвалами, когда они радуются твоим историям, когда они прижимают тебя к себе — вот когда ты корчишься, милая. Единственная причина, по которой ты не отшатываешься от меня, это то, что я здесь единственная, кто не обожает тебя.

— Неужели похоже, что я из тех, кто отшатывается? — рычит Глюк.

Это тот момент, когда они обе понимают, насколько они близки к разгадке.

Глюк моргает. Когда Виктория подносит губы к ее губам, она снова моргает.

Затем ее глаза закрываются, а длинные темные ресницы опускаются на щеки. Ее рука тянется к двери.

Как раз перед тем, как я ныряю внутрь привода, Виктория подносит руку к щеке Соны.

Я взбираюсь наверх, и бешеный стук моего сердца пытается помешать мне подниматься по ступенькам.

Ты, наверное, даже не убила Разрывающую Звезды.

Могло ли это быть правдой? Могу ли я рискнуть?

Жутковато быть одной в голове робота. Всякий раз, когда у меня была такая возможность, кабина уже была бы разрушена… ну, мной самой, ее части откалывались, разбивались вдребезги или были обморожены. И среди всего этого Пилот, окровавленный и покрытый синяками, все еще бился в своем фальшивом теле или уже обмяк и запутался в проводах.

Глюк появляется на подъеме через несколько минут, и я не могу остановить слова:

— А ты не торопилась.

Проходя мимо меня, она заправляет волосы за уши.

— Это ты устроила беспорядок по всему коридору у следственного изолятора.

— Ты дала мне нож, — парирую я, снимая медицинский пластырь и бросая его на пол. — А что, по-твоему, я должна была делать?

Глюк ступает на закругленную поверхность синего стекла, где и должен быть Пилот, и от его сияния тени от ее ресниц падают на лоб.

— Виктория сопровождает меня в вылазке.

Мои руки выскальзывают из карманов.

— Блядь. Что ты…

— То, что должна. — Ее голос тверд. — Все, что потребуется.

Она прижимает большой палец к предплечью, и панель отодвигается, открывая гладкое металлическое углубление там, где должны быть кровь, кости, вены. Когда я сосредотачиваюсь на этом зрелище, то чувствую, как она следит за моим лицом, прежде чем отвернуться.

Один за другим она втыкает провода, и от каждого нового ее плечи слегка вздрагивают. Провода спускаются по ее рукам, закручиваются в воздухе, а затем по спирали поднимаются обратно к креплению, которое, насколько я знаю, сдвигается и поворачивается в зависимости от движений Пилота, чтобы они не переплелись друг с другом или не запутали ее, когда она сражается.

Сона колеблется у последнего провода, слегка перекатывая его между пальцами.

— Как только мы покинем пределы города, — говорит она, — ты спустишься вниз и уберешь охрану. Они должны прибыть через несколько минут — трое. Они не заподозрят, что ты пришла сверху.

Я киваю. Я так и думала.

Сона проводит большим пальцем по кончику провода, разглядывая его.

— Постарайся быть поосторожнее. Теперь я смогу это почувствовать.

— Почему… — Я замолкаю, не слишком уверенная в себе. В ее голосе слышен тонкий лед, но в нем нет ничего похожего на гнев. Больше похоже на стыд. — Почему Академия сделала так, чтобы Пилоты могли чувствовать боль? Почему их можно ранить?

Это нелепый вопрос. Годолия жестока ради жестокости.

Сона пожимает плечами.

— Выбирай сама. Возможно, для мотивации. Или чтобы показать технологическое превосходство Годолии.

— А ты что думаешь?

Она криво улыбается. Это маска; как и большая часть ее улыбок, я думаю.

— Для них это просто шутка, — бормочет она, все еще глядя на оставшийся провод. — Забрать боль, напичкать нас проводами, сказать нам радоваться эволюции. Вернуть нам способность испытывать боль всякий раз, когда мы чувствуем в себе крупицу истинной силы. Сделать так, чтобы, даже когда мы становимся сродни божествам, у нас все равно оставались недостатки, которыми можно воспользоваться. У Зенитов все Пилоты под присмотром, как цыплята в сарае, мы думаем: раз мы все еще можем сделать шаг, значит, мы все еще живы… а на самом деле нам давным-давно отрубили головы.

— Что ты имеешь в виду?

Она постукивает кончиком провода по краю разъема.

— Им нравится, когда мы напуганы.

Я ухмыляюсь.

— Что такое жизнь без небольшого страха?

— Я просто… — Ее голос срывается. Это так неожиданно, что улыбка сползает с моих губ, но Глюк этого не замечает, она снова поворачивается ко мне, и серебряные звезды рассыпаны по ее куртке. Голова высоко поднята, но плечи напряжены в ожидании удара. — Я просто хочу дышать.

Ее кудри вспыхивают в свете, исходящем из глаз Валькирии, — флуоресцентные лучи окрашены в красный цвет. Когда она бросает взгляд через плечо, я понимаю, что все стихло. Не в кабине, а в моей голове. Мои мысли замедляются и остаются неподвижными, за исключением одной:

Я не хочу убивать тебя.