7. Эрида

Стойте, стойте…

Я пытаюсь открыть глаза. О боги. Слишком ярко. Расплывчатые фигуры дрожат вокруг меня. Эти тупые дети. Я снова заснула на диване. Нова тычет мне в ребра острым ногтем, Арсен злобно щиплет за щеку. Я пытаюсь отмахнуться, но, кажется, руки не двигаются. Чувствую себя не очень хорошо. Даже не близко. Инстинктивно я провожу языком по зубам, считаю, чтобы убедиться, что каждый твердый как камень зуб на месте. Я не могу вспомнить, сколько их у меня было изначально.

Стойте…

Я моргаю от вспышки света, все вокруг мучительно проясняется, и я просыпаюсь, размышляя о том, готова ли умереть или нет. Ответ, как и всегда, «не очень», что не очень-то полезно, поэтому я делаю то, что реально поможет — протягиваю руку к левой глазнице ближайшего ко мне человека и вырываю ему глаз.

Раздается резкий, чистый хлопок. Свисающие с глазного яблока провода тоже выглядят отвратительно, поэтому я наматываю их на пальцы и тяну. Нити лопаются, и из-за разодранной меди в воздухе сверкает одинокая искра. Зрачок гаснет у меня на ладони.

Мои конечности снова прижаты к столу. Одноглазая Пилот, возвышающаяся надо мной, с потрясающим равнодушием смотрит в ответ, вытирая кончиком пальца струйку крови, вытекающую из пустой глазницы. Другой глаз у нее зеленый, как лес Бездны в разгар лета. Стоило бы забрать себе и этот.

— Придурочная Разрушительница, — бормочет Пилот, испытывая лишь легкое неудобство. Она кивает своим товарищам, двум другим Пилотам, которые крепко прижимают мои руки к столу. — Мне придется купить новый глаз. Убедитесь, что она получит по заслугам.

— Конечно, — оживленно щебечет мальчишка справа от меня, хотя двери за ней уже закрылись. Пилот слева от меня хихикает.

— Конечно, — насмехается она. Его пухлые щеки порозовели. Странное зрелище; я и не знала, что Боты умеют краснеть.

— А в чем проблема? — огрызается он.

Девушка фыркает:

— Да ладно тебе, Линель. С таким же успехом ты мог бы называть ее королевой Викторией и признаться в вечной любви.

Он хмурит лоб, щеки краснеют еще сильнее.

— Венди, сделай нам всем одолжение и хоть раз заткнись.

Я сжимаюсь, чтобы занимать как можно меньше места в этой комнате, пока они препираются надо мной. Только стена с дверью сделана не из зеркал — скорее всего, односторонних. Единственный источник света — одинокая флуоресцентная лампа, которая проливает на меня теплый свет, отражаясь от металлической столешницы. У меня на лбу блестят капельки пота, а во рту, как я понимаю, угольная пыль после поезда. Кажется, это было всего несколько минут назад.

— Отдайте мои перчатки, — рычу я, и они оба прекращают спор и, моргая, смотрят на меня сверху вниз. Никогда раньше не видела столько внимания на лице Бота. Вблизи они выглядят пугающе похожими на людей.

— Что, вот это? — спокойно спрашивает мальчишка, подняв их. Он беспечно сжимает перчатки в руке, прожилки-вены на них вздуваются. Такое ощущение, будто он сжимает мне горло.

— Отдай! — рявкаю я, и Венди фыркает от смеха.

— Или что, собираешься добраться и до наших глаз?

— О, я это планирую.

Венди вновь хохочет, но угрожающая темнота растекается по углам комнаты, и она бросает на мальчишку пристальный взгляд. Затем ее рука перемещается, и металлический зажим со звоном защелкивается на моем запястье. Прежде чем я успеваю отреагировать, Линель делает то же самое с противоположной стороны. Я пытаюсь пошевелиться, но только ощущаю, как кончики пальцев наливаются кровью, а кожа багровеет от давления.

— Посмотри, как она трясется, — бормочет мальчишка. Внезапно он перестает казаться таким юным или смущенным, румянец сходит с его щек. Теперь он ухмыляется с болезненным выражением лица. — Как, черт побери, ей удалось почти прикончить Люсиндо?

— Почти, — фыркаю я. — Скажи это Валькирии, которая валяется на полу вашего ангара.

— Ох, — выдыхает Венди, когда я пытаюсь ударить ее лбом в челюсть. Она кладет руку мне на шею и вздергивает мою голову, я задыхаюсь, делая вдох, мне не хватает воздуха, и я только чувствую, как мои легкие раздуваются в спазмах. Глазное яблоко выскальзывает из моих пальцев, ладонь склизкая, и я думаю с каким-то бешеным отчаянием: «Я не хочу здесь умирать».

Венди отстраняется. Пока я хватаю ртом воздух, Линель сжимает мою руку между пальцами.

— Что здесь написано? — веселясь, спрашивает он, прищуривается, рассматривая намалеванную маркером надпись. «Если найдете: похоронить».

— Это от Разрывающей Звезды, уебки, — рычу я, хотя Дженни бы понравилось, что я использую ее псевдоним в качестве угрозы. — И она разнесет нахуй это место, если ты хоть пальцем меня тронешь.

— Не похоже на то, — говорит Венди, ее длинные темные волосы скользят по моему плечу, когда она наклоняет голову, чтобы тоже прочитать надпись на руке, и тонкая улыбка растягивает ее губы. — И откуда именно должна прибыть Разрывающая Звезды?

Я собираю слюну и плюю в ее щеку.

По ее лицу растекается улыбка — еще шире. Моя паника прорастает только глубже. Я хочу, чтобы они оба посмотрели куда-нибудь в сторону, хочу, чтобы эти жуткие глаза лопнули у них в черепах.

Венди достает что-то из кармана — это два небольших ножа с отполированными деревянными ручками, похожие на части столового сервиза. Она протягивает один из ножей Линелю.

— Вашим людям нравятся двигатели и шестеренки, да? — шепчет Венди, склонив голову. — Как насчет еще парочки?

Дыхание перехватывает, и на краткий миг слабости и эгоизма мне хочется, чтобы остальные оказались здесь, со мной. Тогда в комнате было бы не так холодно, и я бы не была одинока, упиваясь страшными историями, которые рассказывают всем маленьким Разрушителям о жестокости Годолии.

Линель берет меня за запястье.

— Тебе не следовало связываться с Валькириями, Приносящая Холод.

Лезвие ножа давит, проскальзывает под кожу.

Больше никаких историй.

Крик рвется из горла; я сдерживаюсь, пытаюсь задушить вопль еще в груди, но, едва Венди режет с другой стороны, я не могу больше молчать.

Будь храброй, умоляю я себя, слезы застилают взгляд, топят звуки в комнате и вид скользящих, голодных лезвий, пожалуйста, ради всех богов, будь храброй и пройди через это.

— Хочешь что-то сказать, Приносящая Холод? — воркует Венди, ее голос звучит словно бы издалека.

Проводоебы! — кричу я, но ничего не выходит, ничего, кроме еще одного сдавленного вопля.

Мелкие, неглубокие порезы — вот что я говорю себе после того, как они заканчивают. Но страх все еще прорастает. Это только начало. Таков будет остаток моей жизни, какой бы короткий он ни был.

Я еще не умерла?

С предплечий каплет кровь, неровно проливается на пол. Руки холодеют; это напоминает о том, как загораются мои перчатки, о скрежете раскалывающегося металла.

Нет, ты не умерла, перестань драматизировать.

Голос в моей голове звучит как Дженни.

Я считаю упавшие капли. Я делаю мысленные пометки. С каждой из них я связываю мрачное обещание.

Я не умру из-за этого.

Я не умру из-за этого, а значит, я могу заставить их заплатить.