8. Сона

— Мы собрались здесь, чтобы отпраздновать, — объявляет Люсиндо, сидящий во главе стола. Пауки превратили порезы на его лице в несколько неглубоких бледных отметин, а у нас под ногами, на глубине нижних этажей, его Валькирию покрывают новым блестящим хромом, железом и стеклом. Вся работа Приносящей Холод будет замаскирована, будто ничего и не было. — Вчерашнюю поимку Разрушительницы, но, что более важно…

Роуз зачерпывает из тарелки немного взбитых сливок, перегибается через меня и размазывает их по лбу Люсиндо. Стены столовой трясутся от безудержного хохота Валькирий.

Люсиндо подносит салфетку к лицу.

— Я увольняю тебя из подразделения, Роуз.

— Могу я сначала доесть торт? — спрашивает она.

— Нет.

Люсиндо бросается к тарелке; Роуз вцепляется нее и хватает десертом целиком, прямо ногтями впивается, чтобы утащить его с собой.

— Что ж… Боги вас побери. Ладно, — стонет она, в уголках ее рта остаются крошки.

Я откусываю кусочек своего торта, пока они разбираются, и держу его на языке так долго, как только могу. В Академии студентам почти никогда не дозволяли есть сладкое, за исключением Дня Небес — празднования окончания учебного года, — но мое детское пристрастие к сладостям никому не удалось подавить. Я виню во всем маму, благодаря которой на кухне всегда пахло свежеприготовленной якгвой [национальная корейская сладость, которая представляет собой жареное медовое печенье, пропитанное сиропом и медом (прим. переводчика)], когда приближался день рождения, в шкафу было полно меда, а выпечка в виде маленьких цветочков подавалась к чаю.

Джоул, сидящий справа от Роуз, должно быть, замечает мой восторг, потому что пододвигает свою тарелку к моей и перекладывает взбитые сливки на мой ломтик торта.

— Как я пытался сказать, — говорит Люсиндо, возвращаясь на место с раскрасневшимися щеками, — истинная причина торжества: Сона, наша новая Валькирия, которая успешно — и, должен сказать, безупречно — выполнила сегодня свое самое первое задание!

Он улыбается мне. Я задерживаю взгляд на его губах, на морщинках в углах его глаз. От торта у меня першит в горле.

— Так держать! — восклицает Роуз, подняв кубок.

Каждый Пилот за обеденным столом — ее отражение. Виктория, сидящая на противоположном конце с Линелем и Венди, даже наклоняет свой кубок в мою сторону, хотя и хмурится. Все взгляды устремлены на меня, красные радужки пылают, отражаясь от серебра чаш.

«Так держать!» — кричат они.

Сегодня я была великолепным солдатом.

Сейчас из-за этого мне хочется разрыдаться, и тогда я никогда не перестану плакать. Я мечтаю подавиться тортом. У меня возникает странное, непреодолимое желание проглотить вилку, почувствовать, как металл неприятно впивается в горло, как зубцы вонзаются в сырую, мягкую плоть; мне не может быть больно, но могу сделать с собой что-то, чтобы почувствовать это.

Я не плачу. Я прикрываю глаза, пока их не перестает печь. Никакого прерывистого дыхания, из-за которого можно было волноваться, когда в горле установлены крошечные фильтры, насыщающие клетки кислородом гораздо эффективнее, чем мои легкие.

Наиболее уязвимая часть любого Привода — сам Пилот. Во времена войны Весеннего прилива сражения часто устраивали у водоемов, и там вражеские мехи могли утаскивать годолийских Приводов под воду, разбивать им глаза, так что божествам оставалось только махать руками, в то время как их меньшие «я», их Пилоты, тонули в глухой темноте. На сухой местности враги Годолии заливали землю ядовитыми газами, выпускали свои Приводы с единственной целью — сразиться с мехами Годолии, а затем взорваться, проделав бреши в броне. Пилоты дышали, и поэтому они погибали. Говорили, что технология насыщения кислородом, созданная Годолией, изменила ход войны. Без дыхания не имело значения, были ли их тела брошены под воду, как тряпичные куклы, или окутаны ядовитыми испарениями: пока Пилоты оставались в сознании и были подключены к проводам, они могли сражаться. И они сражались. Они побеждали.

И теперь, когда моя грудь не вздымается и не опускается, у меня стало на один явный признак паники меньше.

— Расскажи нам, Сона, — говорит Джоул чуть позже, когда большинство Валькирий уже навеселе, включая Роуз; она напевает, раскачиваясь между нами.

— О да! — восклицает она, хватая меня за руку, ее взгляд рассеянный, но глаза сияют. — Расскажи!

— Это было всего лишь задание по сопровождению, — отвечаю я, борясь с желанием отшатнуться от ее прикосновения. — Как и твои первые вылазки.

— Наши первые вылазки обычно не заканчивались дракой с Разрывающей Звезды, — говорит Люсиндо, откидываясь на спинку стула с ленивой, неизменной улыбкой на губах.

Когда я говорю, мои слова звучат мягко:

— Возможно, она все еще жива.

Люсиндо усмехается.

— Не надо скромничать, Сона.

Под столом я крепко сжимаю руки.

Я не скромничаю, потому что скромничать не в чем — в том, что я совершила сегодня, нет никакой гордости. Нет ничего, кроме приступов тошноты в животе, пробужденных чувством вины.

— Я шла на север.

Роза прислоняется к Джоулу, Люсиндо наблюдает, опираясь предплечьями на стол. Другие Валькирии перестают болтать и прислушиваются. Я хочу сделать глубокий вдох, но это было бы предательством; это было бы бессмысленно. Мод, вделанный в мое горло, пропускает воздух через мои голосовые связки всякий раз, когда мне нужно заговорить.

— В деревню, богатую ресурсами, во Франконии, недалеко от реки Хана. Я должна была сопровождать воздушную баржу с пресной водой.

Все казалось… довольно безобидным.

До тех пор, пока баржа не пересекла реку, вся нагруженная стальными бочками, и перед моими глазами не загорелось предупреждение о приближении.

Я обернулась как раз вовремя, чтобы увидеть пикап, полный Разрушителей, на полной скорости вылетевший из-за поворота реки, и молодую женщину с двумя светящимися точками вместо кулаков и черными, как бездна, волосами, — прежде чем баржа взорвалась и отбросила меня через реку.

— На этой барже не было ни капли воды, — говорю я в тишине. — Только бензин.

Объятая пламенем, Валькирия рухнула под воду.

Внутри головы мое второе тело ударилось о стекло глаз. Я резко очнулась, когда провода вырвались из рук. Машина погружалась вниз головой, и я подумала про себя, что это не так уж плохо.

Но Разрушители на берегу — Разрушители, которые знали, что я не утону, не могу утонуть, придут за мной, чтобы закончить работу.

Хочу ли я умереть здесь? Я посмотрела в глубину, которая давила на глаза меха в нескольких дюймах от кончиков пальцев. Провода, стягивающие мои руки, одинокий стон металлической оболочки, темная пустота в груди — Боги, нет, я не могу умереть здесь, это не будет последним, что я почувствую. Я не унесу это туда, с собой, я не…

Это было особенно поражающее осознание: я умру вот так. Я никогда не избавлюсь от влияния Академии, от надзора Годолии. Я умру так же, как и они.

Я не могу это контролировать.

Может, так было всегда.

Я посмотрела глазами Валькирии и увидела, что мы достигли дна реки. Вода двигалась под кончиками моих пальцев. Здесь, внизу, темно, как глухой ночью. Наконец-то — тихо.

И вдруг глаза Приносящей Холод снова встретились с моими, яростный, леденящий взгляд, как будто это она напала на меня, как будто это было ее поле битвы, а я вторглась в него. Один-единственный взгляд обещал разрушение и ненависть, и, даже не осознавая этого, я связала свою собственную клятву с ее взглядом: я могу умереть так же, как и они, но, черт возьми, я заберу их с собой.

Я не выполню обещание, если погибну здесь и сейчас, на дне реки, в голове робота, когда Разрушители свернут мне шею.

— Я завела двигатель, — бормочу я. — Я почувствовала, что мои ноги стоят на берегу, подняла голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как команда Разрывающей Звезды выходит из машины. Она подняла руки, и этот… этот свет разлился из них на ее лицо, на ее команду…

И она была великолепна. Дикая ухмылка, озаренные светом черные волосы, боевые крики, срывающиеся с ее языка. Она выглядела такой… счастливой. Когда я в последний раз была счастлива?

Ты видишь? Сто семьдесят футов стали, железа и проволоки, глаза горят в моей голове, черты лица отлиты так, чтобы выражать только злобу, нести только разрушения. Ты видишь, что я не такая?

— А потом… — Я прижимаю руку к ребрам под новой курткой Валькирий. — Я словно закипела.

У меня уже несколько недель ничего не болело, и я начала скучать по этому.

Затем передо мной встала Разрывающая Звезды, и я ничего не помнила, кроме режущего жара, обжегшего мой бок.

— Я до сих пор не знаю, что это было. Что она сделала со мной.

— Никто этого не знает, — в задумчивости произносит Люсиндо, закидывает руки за голову. Его взгляд становится рассеянным, мечтательным. — Как могло случиться, что какому-то грязному ребенку из Пустошей так повезло, что он нашел образец технологии «магма»?

Я на мгновение представляю, как разбиваю свою тарелку о его голову, прежде чем продолжить:

— Я сам завела себя в реку. — Вода облила мою голову, по щекам струился холод. Шипела и брызгала искрами обожженная обшивка. — Боль стала терпимой, когда мои колени коснулись дна реки. Я сложила ладони вместе, развела их, когда всплыла на поверхность, и вода хлынула на берег.

— И они утонули? — взволнованно спрашивает Джоул, уткнувшись подбородком в кудри Роуз.

— Они разбежались. — Тела, выброшенные водой на берег, маленькие муравьи, корчившиеся под проливным дождем. — Их водитель боролся с течением, пытаясь вывезти их, когда колеса захлебывались в речной воде.

— Колеса, — фыркает Райли через стол, ее щеки краснеют от того, что кубок совсем опустел. — Как нелепо.

— Они подобрали их всех, мокрых, свернувшихся в кузове пикапа, когда я выбиралась из реки. Всех, кроме Разрывающей Звезды, которую откинуло на прибрежные скалы. Водитель остановился примерно в десяти футах; они, по-моему, кричали ей, и она что-то рявкнула в ответ и не двинулась с места. — Я не упоминаю, что она плюнула в мою тень, когда та упала ей на голову. — Ее команда выбежала из машины, схватила ее, чтобы оттащить в безопасное место.

Как только Разрывающая Звезды оказалась в пикапе, я выпрямилась во весь рост, восходящее солнце светило мне в спину, а моя тень была такой длинной, что падала на деревню, расположенную на противоположном берегу.

Уходите. Запрокинутые подбородки, лица, залитые алым сиянием моих глаз, Разрушители не двигались. Пожалуйста, уходите.

Двигатель взревел. Но это было не отступление — это была новая атака, и руки Разрывающей Звезды дрожали, и никакая тень или свет, которые исходили от меня, не могли сравниться с сиянием, разлившимся по ее рукам, и я была… в ужасе.

Не из-за нее.

За нее.

— Прежде чем она успела поднять руки, я опустила свои. — Я улыбаюсь, несмотря на ложь, которая вертится у меня на языке. — Это было просто — раздавить машину в лепешку, опрокинуть все это месиво в реку. Я только хотела бы, чтобы они подольше сопротивлялись. — Я обвожу пальцем край столешницы в поисках заноз, за которые можно было бы зацепиться, но не нахожу ни одной. — Я бы хотела получить шанс достать мой прекрасный меч.

Линель хихикает.

— Это сурово, Стилкрест.

Виктория грубо бьет Линеля по плечу тыльной стороной кулака и встает из-за стола.

— Не обращай внимания на Вик, — кричит ей вслед Роуз, — она просто в шоке от истории!

— Не-а, — говорит Джоул, закатывая глаза. — Кто-нибудь мог бы достать луну с неба, и Вик даже не взглянула бы на него во второй раз.

— Мне скучно, — запросто отвечает Виктория, но останавливается на пороге столовой.

Такая странная картина: она стоит в дверном проеме, люстра заливает счастливых Валькирий мягким светом, салфетки и чисто вылизанные тарелки беспорядочно разбросаны по большому столу. Пальцы Роуз на моем рукаве, на ее лице веселая улыбка. Джоул дружески хлопает меня по плечу. В этой сцене есть что-то интимное. Мне уютно, так, что я чуть-чуть ломаюсь. «Семейный ужин», — сказал Люсиндо, когда пришел забрать меня из комнаты.

Когда учителя объявили, что я принята в программу Приводов, я улыбнулась, пожала им руки и выблевала все содержимое желудка, как только осталась одна в комнате. Это из-за ненависти к ним, ненависти к самой себе и к тому, что мое безрассудство и ребячество навсегда привязали меня к этому народу, к мечте о его уничтожении… и из-за ненависти к той, кем я стану, чтобы достичь цели.

А потом я очнулась после операции. Я завела свой Привод. Всего на мгновение, на одно сверкающее, счастливое мгновение, я подумала, что все это того стоило. Что именно так я смогу отомстить за родителей. Так я смогу отомстить за себя.

Но я здесь уже несколько недель. Я спала урывками, мучилась кошмарами и просыпалась, задыхаясь, уверенная, что в горло набилась угольная пыль Сильвертвина. Я снова проснулась девятилетней, ползла на ободранных руках и разбитых коленях в деревенских шахтах, вглядываясь вверх, где земля над нами разверзлась, открывая разноцветный космос и божеств с глазами, затуманенными багровым, взирающих с небес.

В течение нескольких недель я знала, что могу творить разрушения, прекрасные, невообразимые и ужасные, и в течение нескольких недель я знала, что не могу сделать достаточно. Я всего лишь девчонка. У меня только один Привод. И я была так пьяна от одной этой мысли о силе, из-за которой я позволила превратить себя в это.

Теперь я сижу за столом со своими врагами.

С моей ебаной семьей.

Взгляд Виктории падает на меня. Скула, которую я вчера ударила, такая же здоровая, как и лицо Люсиндо.

— Должна признать, Беллсона, — говорит она, — что это правда невероятная история.

Если бы у меня было дыхание, оно бы замерзло под ее взглядом. Она никак не может знать.

— Спасибо.

Она кивает и уходит.

Люсиндо закатывает глаза:

— Она настоящий ангел, правда?

— Нет, — бормочу я. — Она просто сука.

Джоул хихикает и поднимает свой кубок к кубку Роуз.

— Выпьем за это, Стилкрест.

— Стилкрест, лучше следи за языком, — рычит Венди с другого конца стола, слева от нее Линель, ощетинившийся, как испуганная собака.

Райли хлопает себя ладонью по бедру.

— О, мы так сильно ждем драку!

Люсиндо кашляет, пытаясь придать голосу властность.

— Валькирии, мы празднуем, помните?

— О, капитан хочет сказать тост? — спрашивает Роуз, хлопая глазами и подперев подбородок ладонью.

— Ну, нет…

— Я не заслуживаю тоста? — спрашиваю я.

Это только шутка, но щеки Люсиндо краснеют еще сильнее. Он с трудом поднимается на ноги, чуть не сбивает рукой кубок, прежде чем хватается за него. Высоко подняв кубок, он бормочет:

— О, ах, конечно! За первую миссию нашей Соны и ее впечатляющее убийство Разрывающей Звезды!

Я улыбаюсь, когда все поднимают кубки, и делаю свой первый глоток за этот вечер. За Разрывающую Звезды. Потрясенное, разъяренное выражение ее лица, когда команда вынырнула, чтобы глотнуть воздуха, защитные очки болтались у нее на шее, а течение реки тянуло ее вниз. Пикап тонул, уходит под водную пену — не раздавленный плашмя, а просто упавший камнем. С разумной, не смертельной высоты.

Я не буду убийцей. До тех пор, пока смогу.

— И, конечно, за Приносящую Холод, — добавляет Люсиндо, и на его лице появляется новое выражение. Его нелепая улыбка теперь совсем не похожа на добрую. Он пожимает плечами, жест почти застенчивый, но его слова острые. — Пусть она расколется.

— А она готова? — спрашиваю я, когда аплодисменты стихают.

— Ну что ж, Зениты решили дать ей немного времени, прежде чем начнется настоящий допрос, — Люсиндо задумчиво вздыхает.

— Милосердно.

— Не волнуйся, Кэп, — тянет Венди, ероша Линелю затылок. — Мы пару раз выбили из нее дерьмо ради вас, помните? От имени Валькирий.

Люсиндо немного оживляется.

— Официально я ничего не знаю об этом. Никто из вас не знает.

— Она не хочет говорить, — прямо заявляет Джоул. — Любой стоящий Разрушитель не сломается.

— Циник, — насмехается Роза.

— А если она не сдастся? — спрашиваю я. — Что будет тогда?

— Попробуй угадать, — говорит Люсиндо.

— Казнь?

— О, это так по-детски, — воркует Роуз, легонько ущипнув меня за щеку. — Не-а. Когда-нибудь слышала о порче?

Это слово холодными когтями впивается мне в горло.

— Конечно. Но это невозможно.

— О, это возможно, — уверяет меня Люсиндо. — Просто, знаешь ли, требуется время, чтобы переписать чью-то голову. Вычищаешь воспоминания, встраиваешь вместо них новые, и тогда — та-дам — у тебя появляются совершенно новые привязанности.

Ебаные Зениты.

Конечно, правители Годолии не могут не вывернуть эту девушку наизнанку, когда она отказывается убивать своих друзей.

— Однако весь этот процесс чертовски мучителен, — добавляет Джоул, делая небрежный глоток из кубка. — Как я слышал. Большинство умирает от шока.

Мои пальцы все еще сжимают столешницу.

— Большинство?

— Да, — говорит Люсиндо, и на этот раз, когда он улыбается, улыбка отражается в его глазах. — Приносящая Холод не первая наша Разрушительница, ты же знаешь?

— В любом случае, — вздыхает Роуз, подпирая подбородок пальцами и глядя на меня. Она пошатывается, делая это; Джоул по привычке протягивает руку, чтобы поддержать ее. — Итааак, Сона, дорогая. Как у тебя с акклиматизацией?

Мне нужно время, чтобы осознать резкую смену темы.

— Акклиматизация?

— Роуз была в шоке после установки Модов, — вмешивается Джоул.

Не оборачиваясь, она бьет его кулаком в плечо.

— Не могу поверить, что когда-то говорила тебе это. Но да, Сона, это правда. Я имею в виду… панели, все эти лампочки, воткнутые в нас, из-за которых многие Пилоты поначалу «в шоке», как красноречиво выразился Джоул. Так что мы всегда рядом, если тебе нужно будет поговорить, хорошо?

Я пристально смотрю на нее. Мне почти хочется расхохотаться в голос. Но в выражении ее лица, в лице Джоула есть что-то искреннее, и когда я поднимаю взгляд на остальных Валькирий, то понимаю, что все они молчат, кивая.

Жар заливает мое лицо, и я не знаю, почему.

— Хорошо, — выдавливаю я. — Спасибо.

Пилот по имени Киллиан говорит первым:

— Ты правда необыкновенная, Сона. Сразу же попасть к Валькириям, в твоем-то возрасте?

— Большинство из нас переведены, их повысили в должности из нижестоящих подразделений, — говорит Йош, пожав плечами. — Я из Паладинов. Линель и Киллиан — Фениксы. И Вик тоже. Райли и Венди, Бексерки, и Джоул и Роуз, Фантомы.

Джоул подталкивает Роуз локтем:

— Ага. Там мы познакомились.

Я едва сдерживаюсь, чтобы не вздрогнуть при упоминании о Фантомах: мехи с корпусом из чернейшего металла, с пружинящими ногами, оснащенными ультрасовременными амортизирующими технологиями, которые делают их шаги совершенно беззвучными. Они работают только ночью, когда их очертания сливаются с непроглядно темным окружением, и могут застыть, притаиться на горизонте, пока не настанет время нанести удар. Тогда их жертвы поднимут глаза и действительно поверят, что ночь рассеялась, что тени движутся, как и должны. Они не поймут, что произошло, пока не станет слишком поздно.

В Сильвертвине у большинства даже не было шанса осознать, что их убивает.

Это плохое воспоминание, о котором Пилоты даже не подозревают, поэтому я прячу его, а когда поднимаю глаза, на моем лице появляется благоговейная улыбка. Мои товарищи производят на меня впечатление. Я не боюсь своих друзей.

Я не боюсь.

— Значит, вы все пилотировали разные Приводы?

Роуз закатывает глаза.

— Конечно. Но если бы у меня был шанс стать Валькирией сразу же, я бы это сделала, не задумываясь.

— Ты всегда знала, что станешь Пилотом? — спрашивает Киллиан. — Или родители отослали тебя, когда тебе исполнилось двенадцать?

— О, ничего подобного, — говорю я. — Я сирота.

— Отличная работа, Киллиан, — бормочет Йош.

Спасибо вам за сочувствие. Это потому, что ваш народ вырезал мою семью. Я пожимаю плечами:

— Все обернулось к лучшему, не так ли? Быть здесь, с вами…

Роуз кладет ладонь в мою и сжимает ее, переплетая наши пальцы. Я с ужасом осознаю, что, несмотря на все эти мрачные мысли в моей голове, я вдруг краснею под ее пристальным взглядом.

— Это так мило с твоей стороны, — говорит она.

— О, Сона, ты просто неженка, не так ли? — дразнится Джоул.

Я осторожно расцепляю наши пальцы.

— С другой стороны, жаль, что у меня никогда не будет опыта пилотирования другого Привода.

— А почему ты этого хочешь? — поддевает Люсиндо, заложив руки за голову. — Мы ведь не отпугнули тебя, правда?

Роуз смеется:

— Мы — элита, Сона, и я думаю, это лучшее время моей жизни. У нас самый лучший этаж, лучшие мехи, самое лучшее, самое главное место на параде в честь Дня Небес… — Она широким жестом расправляет рукава куртки. — Лучшая форма.

— Значит, ты никогда не переведешься? — спрашивает Джоул, приподнимая бровь.

— Я тебя умоляю, — возражает она. — В какое подразделение? Если они когда-нибудь захотят перевести меня, им придется вытащить мой труп прямо из Валькирии.

За столом разносится приглушенный согласный шепот. Джоул откидывается на спинку стула с ухмылкой на лице и переплетает пальцы за головой.

— А если слухи верны?

— Джоул, — бормочет Люсиндо, покачав головой.

Роуз снова закатывает глаза.

— О, да ладно. Ты будешь верить каждой сплетне, которая ходит по Академии. Тебе просто иначе заняться нечем по жизни.

— Какие слухи? — спрашиваю я.

— Никакие, — спокойно говорит она, затем толкает Джоула в плечо. — И как тебе не стыдно, что ты обнадежил ее!

Джоул будто не замечает ее, глядя прямо поверх головы Роуз, чтобы встретиться со мной взглядом.

— Видишь ли, Сона, ходили разговоры о новой модели мехов, которая будет внедрена в программу Приводов. Это будет даже более элитный отряд, чем Валькирии, и некоторые Пилоты, вероятно, будут отобраны из нашего подразделения.

— И что с того? — огрызается Роуз. — Где твоя преданность, Джоул?

— О, да ладно, — воркует Джоул, сверкая улыбкой. — Скажи мне, что ты не променяла бы за секунду красивый клинок на пару крыльев.

Я тянусь вперед.

— Пару чего? — спрашиваю я.

— Видишь ли, вот почему новое подразделение будет таким элитным. Гребаные крылья, подруга! Пилоты смогут летать. Хватать дроны, самолеты, ракеты и прочее дерьмо других стран прямо с неба. И это название! Боги, их будут называть Архангелами. Разве это не самая крутая вещь, которую ты когда-либо слышала?

Зал полон возбужденной болтовни, каждый Пилот в восторге от возможности поиграть с новой жестокой игрушкой.

— Посмотри на нее, — огрызается Роуз. — Да ее трясет от предвкушения, ты, полный идиот. Сона, это всего лишь слухи. Не питай особых надежд, малыш. У тебя полно возможностей сеять хаос другими способами, не волнуйся.

Я беру себя в руки, прежде чем она добросердечно сжимает мое плечо, продолжая костерить Джоула. Я хочу отламывать ее пальцы один за другим.

— В любом случае, это всего лишь слухи. — Я смотрю на Люсиндо с легкой улыбкой на губах. — Это неправда. Я не буду беспокоиться об этом.

Пауза.

— Ты прям затаился, Джонатан, — замечает Джоул.

В комнате становится тихо. Уголок рта Люсиндо дергается, затем он берет себя в руки.

— Я не могу это подтвердить, — говорит он, выливая остатки вина в свою чашу. Он делает осторожный глоток. Затем его лицо расплывается в ухмылке. — Но и не могу опровергнуть, я полагаю.

У Джоула отвисает челюсть:

— Вот…

— Дерьмо, — выдыхает Роуз.

Архангелы.

Им недостаточно земли, теперь они хотят завладеть небом. Как будто сила Годолии и так не переполняет воздух, так густо, что я не могу пошевелиться. Как будто мне и без того недостаточно страшно всякий раз, когда я осмеливаюсь поднять взгляд к небесам.

Что-то слегка давит на мои ладони, когда ногти впиваются в кожу. Я опускаю взгляд и вижу, как кровь стекает по моим штанам.

Как я могу с этим бороться?

Как кто-то может с этим бороться?

Я осознаю, что мой взгляд прикован к окну. Снаружи темнота окутывает облака, и внезапно я вспоминаю о Разрушительнице. Суровый блеск ее полуночных глаз, смотрящих на меня в ответ, когда она сжимает молнию в руках, когда в ее рычании звучат раскаты грома.

Она стоит посреди всего этого, разъяренная и прекрасно мстительная, и не колеблется. Она даже не вздрагивает.

Заманчивые мысли.

Мои ногти вырываются из ладоней. Я опускаю их к штанам и прижимаю, останавливая кровотечение.

Заманчивые, разрушительные мысли.