3. Эрида
Много что может выбесить тебя еще при пробуждении.
Например, можно обвинять то, что ты первым видишь утром: треснутый от влажности потолок, расползающуюся дешевую штукатурку, которая превращается во всякие сомнительные фигуры. Или то, что ты вспотела от дикого жара потому, что с тобой под одним одеялом валяется светловолосый парень, или то, что ночью он стащил с тебя рубашку и, вероятно, еще какие-то предметы одежды, и в какой-то момент тебе придется встать и разыскивать их.
Или, может, тебя взбесит твоя собственная водительница, накачанная кофеином, которая колотит в дверь своими маленькими ручонками и орет, чтобы ты срочно вытаскивала задницу из кровати, потому что на выгуле еще один двухсотфутовый робот, и это крайне хуево для всего мира, и твоя задача — со всем этим разобраться.
Можно винить это все, потому что вряд ли хоть что-то имеет значение. Я просыпаюсь злой, я просыпаюсь с ухмылкой — мне все еще нужно натянуть ботинки и постараться сегодня не сдохнуть.
— Я проснулась, отъебись! — Ору я, а потом пыль забивает мне глотку, и я грациозно сгибаюсь в приступе кашля.
Семнадцать лет назад мои родители решили назвать вторую свою дочь в честь одного из многочисленных Богов раздора; вероятно, даже будучи пухлым младенцем, я была олицетворением хаоса.
Семнадцать лет спустя я тру глаза, чтобы взбодриться, и думаю, что смогу справиться еще с одной-двумя заурядными катастрофами до того, как мне придется вздремнуть.
Я откидываю одеяло, и, когда моя нога касается пола, Майло хватает меня за запястье. Его глаза мутные от сна, губы приоткрыты в небрежной улыбке.
— Ты мне должна еще минут пять, — бормочет он.
— Еще бы, блядь, должна, — огрызаюсь я и отдергиваю руку.
Я встаю, холод от пола сразу же ползет по моим ногам, и на мгновение я всерьез раздумываю над его предложением. Но затем я мысленно встряхиваю себя.
— Убирайся, — рычу я тем же решительным голосом. — У нас есть работа.
Он привстает на локтях; на правой щеке ямочка от кривой ухмылки. Он наблюдает, как я переодеваюсь в черный комбинезон, который я выхватываю из кучи одежды, раскиданной по комнате. Я прищуриваюсь, оглядывая пол.
— Ищешь это? — спрашивает он, выуживая из-под простыни мой лифчик, бретелька свисает с мозолистого пальца. Он и так выглядел слишком расслабленным, а теперь становится попросту самодовольным.
Я сажусь на край кровати, одной рукой поправляю лифчик, а другой откидываю волосы с его лба.
— Э-эй, — бормочу я, наклонившись и поцеловав его. — Я знаю, что еще рано, детка, и я знаю, что у нас впереди долгий день.
Я широко улыбаюсь. Он догадывается, что сейчас будет, но мои пальцы впиваются в его волосы, прежде чем он успевает отпрянуть, и я вынуждаю его запрокинуть голову; глаза закатываются, и белки затмевают этот прекрасный голубой цвет.
— Но, когда твой капитан говорит «убирайся», это значит, что пора убираться.
— Или что? — усмехается Майло, хотя его улыбочка теперь кажется нервной. — Или ты собираешься перенести меня через порог, как будто это наша первая брачная ночь, Эрида?
— Ты сам как-нибудь справишься. — Я замечаю, что из-под одеяла видна моя рубашка, и отпускаю его, чтобы натянуть ее. — Я дам тебе выбрать, руки или ноги… потому что я тебе оставлю только одну пару конечностей.
К тому времени, как я продела руку в лямки комбинезона, Майло встает, чтобы подтянуть джинсы, и забирает с собой тепло. Я опускаюсь на пол и шарю рукой под кроватью, пока пальцы не нащупывают знакомые ремешки защитных очков.
— Твои угрозы лучше, чем кофе, — заявляет он.
Я резко нацепляю защитные очки.
— И не дают тебе спать по ночам.
Майло замирает перед дверью, раздумывая, а потом поворачивается и целует меня в губы. Я позволяю, потому что, хотя все на вкус как пепел из Бездны, он делает пепел намного слаще.
— Люблю тебя, — говорит он, но я не отвечаю. Не потому что это неправда, вовсе нет; просто всегда есть шанс, что на него наступит Привод и он погибнет ужасной, мучительной смертью.
Кровоточащее сердце совсем не годится для моей работы. Не то чтобы у меня нет сердца или не то чтобы я не испытываю яростную привязанность к каждому мелкому придурку из нашей команды… я просто знаю, что это проблема. Так что я не думаю об их смерти слишком часто, так же, как не думаю о том, что люблю их безумно сильно. Мысли об одном всегда порождают размышления о втором, и тогда мое сердце словно бы проваливается в груди, и, честно говоря, нахер это все.
Я жду звука закрывшейся двери, а когда не слышу его, бормочу, не оборачиваясь:
— Ты, наверное, конченый мазохист…
— Вовсе нет, — раздается другой скучающий голос.
Я разворачиваюсь. Дженни стоит в дверях, прислонившись к косяку, темная парусиновая куртка сползает с ее плеча. На голове у нее сверкают защитные очки, линзы такие же черные, как ее глаза, а длинные волосы беспорядочно рассыпаются по ее плечам, когда она не готовится к бою. Она держит планшет, на экране видно чертежи Приводов.
Я выхватываю у нее планшет, мурлыча себе под нос: «А тебя снова отстранили…»
Дженни ничего не отвечает, даже не глядит на меня; она только достает маркер из-за уха и вычеркивает что-то из списка, который написан на ее руке.
ГАРРИ (ДОСТАВИТЬ ИНФУ)
ПОППИ (ДОСТАВИТЬ ИНФУ)
МАЛЕНЬКАЯ СУЧКА (ДОСТАВИТЬ ИНФУ)
ЗАМЕТКА: Я НЕ БУДУ ОТСТРАНЕНА, ЕСЛИ НАРУШУ ОТСТРАНЕНИЕ (СРАЗИТЬСЯ С РОБОТАМИ)
Затем она хватает меня за запястье и, не обращая внимания на мои вопли, что-то торопливо строчит на тыльной стороне моей ладони:
ЕСЛИ НАЙДЕТЕ: ПОХОРОНИТЬ
Она зажимает колпачок зубами и уходит, кинув напоследок взгляд через плечо, и выдохнув в ответ: «Ну ты и дрянь, сестренка».
— Ага, ага.
Я захлопываю дверь и встаю перед зеркалом, чтобы запихнуть выбившиеся пряди под ремешки очков, а затем пытаюсь стереть маркер с руки. Только пачкаю пальцы.
Прямо над моим комбинезоном по ключицам рассыпаны черные точки — они сразу бросаются в глаза под белой рубашкой. По одной крошечной, чернильной шестерне для каждого захвата.
Восемьдесят семь шестеренок.
Восемьдесят семь мехов, исчезнувших с горизонта.
Я точно знаю, что заставляет Приводы двигаться, и каждый раз, когда я проползаю внутрь их конечностей, я прекрасно понимаю, что нужно вырвать или расколотить, чтобы эта мерзость рухнула, как карточный домик. Потому что, как бы Годолия ни твердила иное, тонкая грань, отделяющая их божеств от металлолома, может быть стерта обычной человеческой ненавистью.
И Боты — Пилоты, которые светятся алым, в которых проводов больше, чем кожи и костей, которые перестали быть людьми, чтобы уничтожить мой народ — они ничем не отличаются от мехов. Приводы не могут работать без их движений, поэтому, когда мехи больше не сеют разрушения, Пилоты становятся моей следующей целью. Их даже легче сломать, чем Приводы.
Я ухмыляюсь своему отражению. Я бы не сказала, что я олицетворение хаоса. Не совсем. Если этот мир чему-то меня и научил, так это тому, что у людей нет права становиться Богами.
Но я Разрушительница механизмов, и я чертовски близка к божественному.
Пыль в наших волосах, румянец на щеках, потрепанная, изъеденная молью мебель в нашей гостиной расставлена словно бы пинками, в пиздецки ранний час, каждый ребенок в моей команде — просто загляденье, аж глаза болят. И — к сожалению — я бы плохо справлялась со своей работой, если бы что-то во мне не болело непрестанно.
Нова, наша водительница, устроилась на разбитом столе, ее тонкая фигурка балансирует на носочках, поджав ноги на своем излюбленном насесте. Она снова ест попкорн на завтрак, выкидывает подгоревшие кусочки в пушистые мышиные волосы Тео. Свесив голову с потертого широкого кресла, закинув ноги на его сморщенную спинку, наш стрелок матерится, охотясь за увертливыми зернами попкорна.
На диване валяется Арсен, то ли мертвый, то ли уснувший, обмякнув и уткнувшись в коленки Джунипер. Лицо Джун отвернулось, щека вжата в спинку, взгляд ее карих глаз устремляется вдаль, пока она накручивает кудри ломателя на покрытые шрамами кончики светло-коричневых пальцев. Позади них Ксандер зависает возле единственного окна, сквозь которое льется жалкий свет, его лицо прижато слишком близко к грязному стеклу, а изо рта вырываются облака пара, такие же, как снаружи.
Майло аккуратно сидит за столом, сжимает в руке книгу в мягкой обложке, а его винтовка небрежно прислонена к спинке стула.
— Утречка, — говорю я.
Майло единственный, кто поднимает взгляд на меня. Я его полностью игнорирую.
— Разрушители, — говорю я, — доброе утро.
Нова оглядывается, и на ее губах появляется чертовски самодовольная усмешка.
— Ты не сказала «доброе».
Я смотрю на нее в ответ, ничуть не впечатленная. Она упирается языком между двумя передними зубами, проводит им, а потом кидает пакет с попкорном в голову Тео. Зернышки прицепляются к ковру, заваливаются в швы дивана, а в камине трещат и лопаются.
Тео делает выпад.
— Ты можешь отвянуть, ты, мелкая…
— Не надо… — Я кидаюсь вперед, пытаясь схватить его за воротник рубахи, но промахиваюсь.
Нова визжит, скребет ногами по столешнице, прежде чем кинуться на Джунипер… что также значит кинуться на Арсена. Он с воплем просыпается как раз тогда, когда Тео врезается в них, и вот они уже вчетвером валяются на диване, вертятся и вопят. Ксандер отворачивается от окна, его нос-пуговка перепачкан в грязи. Он перелезает через спинку дивана, чтобы оказаться в самой гуще драки. Майло переворачивает страницу, совершенно невозмутимый и совершенно бесполезный.
Я хватаю ближайший стул и с грохотом швыряю его в стену.
Когда я поворачиваюсь к ним снова, они уже расцепились и чинно сидят на оставшихся местах.
— Отлично, — говорю я и отпинываю оторвавшуюся ножку стула, прежде чем глянуть на свой планшет.
На страницах оказываются схемы запуска Феникса, графики времени, в течение которого у нас будет к нему доступ, и информация о Пилоте. Все данные мы получаем из ранее захваченных мехов, от охранников или Ботов, которых крайне убедительно попросили рассказать об этом. Затем данные разведки делятся по всей Бездне — штаб-квартире Разрушителей — вышестоящими между командами, которые лучше всего подходят для этой задачи. И моя команда, хотя сейчас, наверное, так не скажешь, всегда в отличной форме.
Безумные дети на безумной работе, скажете вы. Что ж, всегда полезно дать им немного выпустить пар. Конечно, мы знаем и другие способы. Мы читаем все, что попадется под руку (хотя Джун единственная, кто обожает любовные романы), устраиваем ночи кино (Нове запрещается готовить попкорн, потому что у нее ужасно получается) и вообще развлекаемся (как на прошлой неделе, когда мы считали, что вот-вот покрасим стены, но Ксандер решил, что было бы прикольно кинуть чеку от старой гранаты Арсена на стол, пока мы ели ужин, или как вчера, когда Тео выкинул Нову из окна, и потом, когда нам всем пришлось набить ему рожу).
Но нет ничего лучше, чем разрушать механизмы. Называйте нас адреналиновыми наркоманами. Да бля, называйте нас самоубийцами! Нет, мы не относимся к этому легкомысленно. Мы хороши в своем деле, и мы делаем это для людей, которые на это не способны… и которые никогда не смогли бы сражаться.
— Феникс охраняет грузовой поезд, который идет из Пиксерии — мелкого шахтерского городка в паре десятков миль к югу — в Годолию, — говорю я, стирая пятно зубной пасты в верхнем углу страницы. Оно там появилось минут десять назад, когда я чистила зубы и бегло просматривала информацию, составляя план сегодняшнего богоубийства и стараясь не думать о том, в каком плачевном состоянии наша ванная. Заставлю их ее вычистить, когда мы вернемся. — Поскольку в этом месяце они не смогли выполнить свою нелепую квоту на уголь, Пиксерия обратилась к нам за помощью, чтобы мы сделали так, что поезд не доберется до станции. Иначе в Годолии заметят, что их угля недостаточно, и уже к следующей ночи вышлют отряд для уничтожения. Порядок действий понятный: мы уничтожаем сопровождающего Феникса, останавливаем поезд, обыскиваем и возвращаем все в город.
— И берем вину на себя, — щебечет Джунипер, сияет улыбкой, и я вижу ямочки на ее щеках. — С радостью.
Это беспроигрышная ситуация: мы спасем город, уголь будет считаться украденным, а не недостающим до нормы, а моя команда продвинется еще по карьерной лестнице в разыскных списках Годолии.
— Нова, ты проведешь нас между поездом и Фениксом, желательно не по его следам, а мы с Ксандером вырежем проход в его лодыжке и пролезем внутрь. Майло и Тео — артиллерия, как обычно. Я не хочу, чтобы нас обстреливали, так что, вы знаете… стреляйте первыми! Далее…
— Я хочу быть водителем в этот раз, — говорит Тео.
Я переворачиваю страницу, изучаю чертежи поезда.
— Конечно. Отдай Нове свою пушку.
— Да. Отдай Нове свою пушку, — передразнивает Нова.
— Забудь, — говорит Тео.
— Как только мы окажемся внутри, Джунипер и Арсен запрыгивают во второй вагон и устанавливают взрывчатку вдоль тросов, которые соединяют груз с машинным отделением, — продолжаю я. — Если на пути окажется кондуктор, уберите его с дороги, но не напрашивайтесь на драку. Я серьезно, вы двое. Перестаньте так ухмыляться друг другу. Нова будет рядом, так что запрыгивайте в машину, как только установите бомбы. Взорвете дистанционно. В идеале к этому времени мы с Ксандером разделаемся с Приводом. Мы постараемся выйти тем же путем, что и пришли, но если мех будет разваливаться, нам придется его ликвидировать. Следите за ним, обращайте внимание на нас и на обломки. Вопросы?
В комнате тихо. Как и всегда перед миссиями, в неподвижном воздухе разливается волнение. Оно заряжает наши души. Мы живем только для того, чтобы увидеть этот последний алый отблеск в глазах мехов, прежде чем они исчезнут, для того, чтобы вызывать раздор и хаос, и чтобы в конце концов разогнать дым перед глазами и осознать явную нелепость — нет, настоящую невозможность — того, что мы все еще дышим.
Я улучаю момент, чтобы вновь осмотреть их всех. Просто кучка детей, рассевшаяся на разваливающейся мебели, в рушащемся мире, помогает ему разрушиться еще сильнее… Дети, пострадавшие в прошлом от Годолии и их Приводов, у которых отняли дорогих сердцу людей, которые были брошены в настоящий ад и которые вернулись, брыкаясь, крича и желая — больше чем что-либо — отплатить им.
Да, мы ничтожны. Да, мы люди. Но мы Разрушители механизмов, и мы здесь для того, чтобы уничтожить уебков, которые думали, что мы будем просто сидеть и терпеть все это.
Я упираю руку в бедро.
— Готовьтесь, Разрушители. Никому сегодня не разрешается умирать.