17. Сона

10:00

— Я слышала, что ты носишь повязку на глазу, — щебечет Роуз, хватая меч для спарринга. Паук, прижатый к моей щеке ее рукой, жужжит. — Вик бесилась, но, эй, очевидно, что у тебя такая система работает.

— Я… — Мне нужно, чтобы ты ушла. Пожалуйста, ради всех богов, уходи. — Обычно я тренируюсь одна.

Мой взгляд невольно падает на маленькую укрепленную решетку в углу комнаты. Эрида уже должна быть в вентиляции и пробираться ко мне. Она ожидает застать меня одну. Убежит ли она, если увидит двух Пилотов вместо одного?

Если только она уже не сбежала, хотя я не отдала ей перчатки, или не свернула не туда по коридору и не столкнулась с тысячей других Пилотов. Если только она уже не мертва, если только весь этот план не провалился с самого начала. Было так по-детски, так глупо верить, что я когда-нибудь сбегу отсюда.

— Но так никакого веселья не будет! — говорит Роуз, отодвигая в сторону отрубленные автоматические конечности, чтобы занять позицию.

— Роуз, — выдавливаю я, отгоняя Паука. Костяшки моих пальцев, сжимающих рукоять меча, белеют. — Я бы предпочла побыть одна.

— Я слышала, что Вик собирается с тобой на вылазку. Удар ниже пояса, но, поверь, никто из Валькирий не думает о тебе так. Не думает, что Разрушительница тебя заморочила, то есть. Я точно нет, я просто думаю… я думаю, что ты, пожалуй, самый прекрасный человек на свете, Сона. — Она замолкает, чтобы улыбнуться мне, задумчиво поворачивая меч в руке. — Ну, может быть, Вик и думает что-то похуже, но это всего лишь проявление более сложных чувств, которые она испытывает к тебе. Тебе придется простить ее.

— Виктория… — Я резко останавливаюсь и качаю головой. Я не могу говорить об этом сейчас; ей просто нужно уйти. Мне нужно быть грубой, даже жестокой, лишь бы заставить ее поскорее убраться. Не важно, я все равно больше никогда ее не увижу.

Но это Роуз. Милая, жизнерадостная, заботливая Роуз. И она уже готовится к атаке.

И все, что я могу сделать, это вовремя поднять клинок. Он прижимается к ее руке, и мы оказываемся нос к носу. Я могу пересчитать веснушки на ее щеках. Она все еще улыбается.

— О, а ты хороша, — протягивает она, пока мы мечемся по комнате, переступая через сломанные детали ботов, обувь чавкает от пролитого масла из двигателей. Она болтает во время боя, напевает в перерывах между атаками, она легка на подъем и изучает разные удары, уступая по мастерству только Люсиндо в нашем подразделении. Роуз трижды подносит свой меч к моей шее, каждый раз заливаясь веселым смехом, прежде чем отстраниться и принять прежнюю стойку. Она не хочет причинять мне боль. Она хочет научить.

К горлу подкатывает комок, я заставляю себя посмотреть на ее лицо, и мы начинаем снова. Смотрю не в правый глаз, глубокий, теплый, карий, а в левый, пылающий красным. Я ненавижу этот цвет. Ненавижу Годолию. Ненавижу Пилотов, всех тех, кто с радостью прошил свою кожу проволокой ради шанса стать марионетками Академии. Я ненавижу ее.

Я должна.

Я замахиваюсь. Роуз парирует с усмешкой и говорит:

— О, я хотела спросить тебя о…

Она замирает на месте.

Все такое медленное, ее голова резко вскидывается, достаточно быстро, чтобы ужас заполнил всю пустую комнату и пустил корни.

— Я думаю… — бормочет она. Ее взгляд устремлен на решетку. — Мне кажется, я видела кого-то в вентиляции.

— Ты пытаешься отвлечь меня, — спокойно говорю я, чувствуя, как по венам разливается лед, и на мгновение позволяю своему взгляду коснуться решетки. Эриды нет, но, возможно, она была там всего миг назад, а потом увидела незнакомку и нырнула в сторону. Но от Роуз ничто не ускользает.

— Нет! — настаивает она, делая шаг вперед. — Я кого-то увидела, дай мне секунду…

Я наблюдаю, как она добирается до стены, приподнимаясь на цыпочки — высоты едва хватает, чтобы заглянуть за край решетки. Тихий вздох срывается с ее губ.

Я шагаю вперед.

— Это Разрушительница! Сона, зови!..

Роуз снова поворачивается ко мне лицом, и я провожу лезвием по ее шее.

Кожа расходится слишком легко, слишком плавно, слишком бесшумно. Она поднимает руки, чтобы зажать рану, и кровь стекает по ее тонким пальцам и крупными каплями скатывается по рукавам. Роуз, спотыкаясь, шагает вперед, и я отчетливо вижу, как ее губы шевелятся, произнося мое имя, голос ее дрожал бы от шока, если бы она не истекала кровью.

Я не двигаюсь, думая, что она упадет, прежде чем доберется до меня, или думая, что я тоже сломаюсь, если попытаюсь убежать… не важно — вдруг она оказывается слишком близко, и она слишком беспомощна, с немыслимыми упрямством и силой она отпускает свою шею, чтобы ухватиться за воротник моей рубашки, и всего этого слишком много. Я чувствую, как ее тепло разливается по мне, когда она прижимается ближе, чтобы удержаться на ногах, и, не задумываясь, я отталкиваю ее изо всех сил.

Роуз корчится на полу, из ее шеи течет кровь, красный цвет расползается по телу — широкое пятно, как распахнутые крылья канарейки. Ее губы каким-то образом все еще шевелятся, и мое имя все еще слетает с них. Помоги, Сона. Почему, Сона?

— Просто умри уже, — тихо говорю я — это пожелание, мольба.

И затем, как будто она ждала моего разрешения, красная лужа перестает расширяться. Ее глаза гаснут, сияние тускнеет, пока не становится почти бесцветным, и все же ее взгляд до сих пор прикован ко мне.

— Выходи, Приносящая Холод, — зову я. В моем голосе явная дрожь. Жалкая, сочувственная. — Мы больше не можем тратить время.

Сначала ничего не происходит, и на мгновение я боюсь, что она сбежала. Но тут из темноты появляется ладонь, прижимающаяся к прутьям решетки. Она обхватывает руками голову, перекатывается и приземляется на обе ноги передо мной.

Окровавленной рукой она откидывает волосы с лица. У нее разбита губа, обе щеки порозовели.

— Кто…

Я качаю головой. Не имеет значения — не может иметь.

Из холщовой сумки я достаю украденную куртку Берсерка, в которую завернуты вещи Эриды. Я протягиваю их ей.

— Ты дрожишь, — говорит она мне.

— Нет, — говорю я, передавая ей куртку. Я убираю руки, разглядываю каждый миллиметр. Каким-то непостижимым образом она права. У меня дрожат руки. — Это… этого больше не повторится.

Эрида натягивает куртку. Та сидит свободно, но, тем не менее, этого будет достаточно. Она цепляет на голову очки, оставляя их на уровне линии роста волос, и надевает перчатки. Как только они оказываются у нее, с ее губ срывается вздох — выражение, близкое к блаженству, от того, что она наконец-то вернулась в уютные объятия чего-то привычного.

Я бросаю клинок на пол.

— Я же говорила тебе, — говорит Эрида, и что-то пробегает по ее лицу, чего я не улавливаю. — Ты Глюк. Ошибка.