19. Сона

Виктория рядом со мной, прижимается плечом к стальному плечу, пока мы стоим на замерзшей тропе, простирающейся далеко вниз. Порыв ветра превращает снег в ледяную пелену, и сквозь нее за визором просвечивают красные глаза Виктории.

Ниже, за склоном холма, раскинулось Зимнее озеро. В семидесяти милях к северу от Годолии за лесом и за деревней (россыпь фонарей и деревянных домов на берегах озера) возвышается зубчатая линия Иолитовых пиков — и потому в городе уверены в том, что поверхность воды останется вечно замерзшей, как и десятки лет до этого. Летающую баржу можно увидеть и отсюда: большое транспортное средство в форме идеального квадрата, доверху заставленное массивными железными ящиками. Вполне вероятно, каждый ящик заполнен до отказа связками дров, ягодами, большими кусками сахара и твердыми глыбами льда, которые будут растоплены в прозрачную, очищенную воду — редкость для Годолии.

— Боги, чтоб вас, — бормочет Виктория, и ее голос звучит прямо у уха, как будто она стоит в нескольких дюймах от меня. — Почему так долго?

Любой, кто посмотрит со стороны, поверит, что мы — точные копии друг друга, 180-футовые мехи, близняшки — машины для убийства. Разница в том, что мое сердце колотится под ребрами, как сова в клетке. Они, должно быть, слышали его стук еще в Академии.

— Просто наслаждайся видом, — говорю я, чувствуя, как мои настоящие губы двигаются. Это странное ощущение — звук моего голоса, резонирующий в моей собственной голове, слова, слетающие с моего языка, но в то же время я знаю, что рот Валькирии не был создан для того, чтобы говорить. Два тела, два набора того, что противоречит друг другу в каждой детали и в каждой линии, за исключением разума, который их соединяет.

Хотя такое ощущение, что он тоже расколот.

Это не мое тело. Это не мои руки, чистые от шрамов, это сталь, которая движется одной лишь мыслью. Моя кожа не сопротивляется холоду, моя голова не тянется к небу.

Но мне кажется, что так и есть.

И это приятно.

— Наконец-то! — восклицает Виктория: под корпусом баржи вспыхивает свет, техника просыпается, поднимаясь со льда.

Несмотря на огромный вес, она быстро взлетает, плавно скользя примерно на десять футов выше льда, направляясь в сторону Зимней заставы. Я надеюсь, что Эрида не раскачивается на одной из моих опорных балок, когда мы с Викторией поворачиваемся и направляемся вниз по склону к узкому каналу, где нас встретит баржа.

— На следующей неделе у Джоула день рождения.

— О?

— Роуз собирается попросить тебя помочь ей испечь какой-нибудь нелепый, замысловатый торт. Я сказала «нет», потому что не хочу этим заниматься, а она сказала, что найдет тебя вместо меня, потому что ты такая хорошая и милая. Ее слова.

Пульс гремит в ушах. Мое молчание говорит само за себя.

— Что, милая, не возражаешь?

Слипшиеся хрипы Роуз, пытающейся произнести последние слова. Мягкий стук ее тела о коврик.

— Я…

Что-то цепляется за мою лодыжку, и замерзшая земля устремляется навстречу.

Инстинктивно я наклоняю голову, мой меч на полминуты плашмя падает на землю, когда я перекатываюсь, а в следующее мгновение я вскидываю ногу по дуге, описывая полукруг на снегу, чтобы развернуться и выпрямиться, повернувшись лицом к тропинке, с которой мы спустились. В моей голове правое колено другого тела прижато к холодному стеклянному полу, левая нога по-прежнему вытянута вперед, кончиками пальцев одной руки я опираюсь о землю, чтобы не упасть, в то время как другая тянется к рукояти меча.

Над тропинкой на высоте двадцати футов над землей тянется ровная линия толстого стального троса, концы которого прикреплены к двум стволам живодеревьев, стоящих друг напротив друга на поляне.

Ветер со стоном бьется о металлическую обшивку, на решетке моего забрала блестят сосульки. Я убираю их. Мой желудок сжимается. Боги, Эрида, пожалуйста, держись за что-нибудь.

— Растяжка, — рычит Виктория. Она поднимается на ноги, уже держа в руке клинок, темный и острый на фоне мягкого снега, клубящегося вокруг нас. Ее глаза озорно блестят за забралом. — Разрушители.

Она резко поворачивает голову вправо, и в следующее мгновение из-за деревьев раздается автоматная очередь, нарушая покой заснеженного пейзажа, разорванного в клочья свистом пуль. Виктория закрывает глаза рукой, выстрелы отскакивают и рикошетом врезаются на землю. Ледяная тропа разбивается вдребезги, как небо, усеянное крошечными зазубренными звездами.

Без колебаний Виктория плавно переходит в боевую стойку и бьет понизу.

На несколько секунд у Зимней заставы воцаряется тишина, нарушаемая только тихим рычанием Виктории. Затем живодеревья тихо вздыхают, почти зевают, прежде чем упасть. За исключением самых низких десятифутовых стволов, деревья наклоняются, снежный дым окутывает лес густым облаком и скрывает его.

Из-за завесы доносятся испуганные крики Разрушителей.

— Нашла, — тянет Виктория.

Ее тон живо рисует выражение ее лица: зубы обнажены в резкой, острой усмешке, глаза горят, светлые брови приподняты от волнения. Она пробирается сквозь примятую листву, развеивая рукой снежное облако. Сделав паузу, она отступает, и раздаются их крики, громче, чем голос Виктории в моей голове, громче, чем биение моего сердца. Она сжимает в пальцах пикап, водитель пристегнут ремнями безопасности на переднем сиденье, еще пятеро Разрушителей лежат позади, глядя на Викторию.

Они перестают кричать.

Звук сменяется воем Виктории, таким пронзительным, что мне кажется, будто он царапает кожу на моем черепе. Ее меч падает в сугроб, заваливший тропу, правая рука взлетает к плечу, пальцы сжимают игольчатый наплечник.

— Что это? — шепчет она мне на ухо. — Что?

Она снова вскрикивает, падает на одно колено. Металл пузырится между ее пальцами. Она отдергивает руку; к ее ладони прилипает тонкий слой черной слизи.

В кузове грузовика на ноги поднимается Разрушительница. На ее лице появляется улыбка, сияющая, как снег вокруг нас. Вены на ее руках пылают.

Виктория отводит ладонь в сторону. Бросок с сотни футов. Я не вижу, как Разрушители падают на землю; не вижу, потому что Виктория поднимается и оглядывается на меня. Даже сейчас, в этом обличье, вид Валькирии пробуждает во мне ужас.

В ее голосе слышится сухой, невеселый смех.

— Ты не убила Разрывающую Звезды.

Движение рядом с тропой. Машина врезается в насыпь, глубоко припорошенную снегом. Изнутри вспыхивает сияние и растет.

— Как и ты.

Виктория надвигается на Разрушителей, а я надвигаюсь на нее.

В отличие от Роуз, она не молчит. Когда мой клинок вонзается ей в бок, ее крик звучит у меня в голове так громко, что ощущается физической, колючей тяжестью. Я вгоняю меч глубже, и мы вдвоем падаем на тропу, ее металлическая кожа сжимается, по ней бегут зазубренные трещины.

Но какими бы пронзительными ни были ее крики, она умрет не от боли — не только от боли. Я тянусь к ее визору, к маленькому Пилоту, спрятанному внутри.

Виктория упирается коленом, врезается ступней мне в живот и отталкивает. Я с трудом поднимаюсь на ноги, снова раздается ее резкое, звериное рычание, и я вскидываю голову, чтобы увидеть, как она вытаскивает мой меч из-под ребер.

— Какого хера ты наделала? — ревет она, крепко сжимая в руке клинок. Я быстро смотрю на сугроб, где лежит ее меч, но она перехватывает взгляд, заступая мне дорогу. — О, ты позволила Приносящей Холод запудрить тебе мозги. Ты была слабой, и я знала это, и ты—ты—ты будешь гореть за это, Беллсона!

Мои руки опускаются.

— Это лучше, чем умереть за них.

Я поворачиваюсь, когда она бьет, кончик моего клинка прочерчивает легкую, неглубокую линию по лопаткам. Вспыхивает жгучая боль — сладкая, настоящая боль, — и я ныряю под ее следующий удар и проскакиваю мимо, к сугробу. Она быстро разворачивается, преследуя меня, но ее меч уже у меня в руке, и следующий удар сталкивает клинки, металл скрежещет о металл. Наши лица так близко, что даже если бы наши голосовые аппараты не были подключены, я все равно услышала бы ее разрозненные угрозы.

— Тебе не победить меня, — шипит она, прижимая меч ближе. Я не могу зацепиться подошвами о лед.

— Я уже побеждала.

Она издает лающий смешок.

— Я была излишне мягкой с тобой.

Я едва не усмехаюсь: милосердие не в ее характере.

— Почему?

— А как ты думаешь, Сона, почему?

Я чувствую, что теряю равновесие, и в то же время слышу нотку обиды в ее голосе, такую резкую, как и Виктория. Я отбрасываю эти мысли и всем своим весом подаюсь вперед, прижимаясь лбом к ее лбу. Когда она, спотыкаясь, отступает, я протягиваю руку и просовываю пальцы между прутьями ее забрала. Я отбрасываю его в сторону, бью, рассекая ее грудь. Она отклоняет удар, отскакивает назад, контратакует. Я парирую. Металл снова скрежещет.

— Они никогда не примут тебя такой, какая ты есть, — кипит Виктория, разворачиваясь и отшвыривая меня, и я скольжу по замерзшему пути. Поворачиваясь, я поднимаю клинок, отражая ее следующий выпад. Это заставляет меня отступить еще на шаг, и скользкий лед вот-вот лишит меня опоры. — Ты никогда не будешь одной из них.

Она финтит, и когда я делаю движение, чтобы отразить удар, ее меч пронзает мое бедро, легко пробивая прикрученные к нему доспехи. Я падаю на одно колено, едва успевая оттолкнуть ее следующий удар. Ее клинок скользит рядом с моим, рукояти сцепляются.

— Ты могла бы столько достичь, — выплевывает она, ее глаза так близко, что от их сияния у меня наворачиваются слезы. — Стать легендой. Божеством. У тебя могла быть семья.

Я отвожу взгляд и встаю, бью ее ногой в область таза, высвободившись.

У меня была семья.

Другой я не найду.

Ее удары становятся беспорядочными и тяжелыми, — один, другой! — такими безжалостными, что я не успеваю атаковать в промежутках между парированиями. Она заставляет меня пятиться по склону, ее удары отвлекают меня настолько, что я не осознаю, что мы добрались до замерзшего канала, пока мой ботинок не ступает на его гладкий, скованный льдом берег.

Я поскальзываюсь. Отвожу раскрытую ладонь назад, чтобы удержаться, а другая поднимается слишком медленно, чтобы отразить следующий удар Виктории. Ее клинок рассекает мне запястье, и мой меч со звоном ударяется об лед, отрезанная рука сжимает рукоять.

Боль ненастоящая, она ненастоящая — крик вырывается из моего горла. Виктория приставляет лезвие к моей шее. Она наклоняется ближе, возвышаясь надо мной, когда я опускаюсь перед ней на колени, держа оставшуюся руку за спиной. Я представляю, что гордое выражение лица Валькирии идеально отражает ее собственное, вплоть до тени улыбки.

— Делай что хочешь, Беллсона, — воркует она, склонив голову набок. — Проклинай Годолию, Академию, кого угодно или что угодно еще, что тебе захочется. Но те Моды, которые так удивительно, так красиво переплетены внутри вас, — они вечны. Ты навсегда останешься Пилотом, и даже после смерти Годолия все равно будет жить в тебе. Ты никогда не перестанешь принадлежать им.

Я слышу ее усмешку так же отчетливо, как слышу ее слова, грохочущую истину, и ужас заставляет вопль сорваться с моих губ:

— Убирайся из моей головы! — кричу я с яростью и болью, более сильной, чем когда-либо готова была показать другому Пилоту. — Убирайся из моей головы!

— Давай, Беллсона! — тянет Виктория.

Лезвие все еще прижато к моему подбородку, ее рука тянется к визору, легко срывая его. Затем ее палец проникает в мой глаз, и на своих настоящих щеках я ощущаю разбитое стекло.

Это не больно. В отличие от остального.

Виктория вцепляется в меня, ее пальцы дергаются на краю моей глазницы, она и физически, и мысленно внутри головы. Ее отрывистый смех затягивается петлей у меня на горле.

Я делаю последний вдох. Холод стискивает грудь.

Виктория вскрикивает, ее рука отдергивается, и глазом, который она не выдавила, я вижу, что кончики ее пальцев покрылись инеем. Он растет, как виноградная лоза, как гниль, ледяные нити поднимаются к ее перчаткам, затем к запястью. В шоке она сгибает ладонь, и на ней появляется глубокая трещина. Она снова кричит.

— Что это? — кричит она, отшатываясь, и лезвие соскальзывает с моей шеи. Я отстраняюсь, как только угроза рассеивается, и мое настоящее тело ударяется обо что-то твердое.

— Боги, — рычит Эрида. — Я оставила тебя на одну чертову минуту.