1. Сона

Когда времена были отчаянными, когда людей довели до бешенства, мы перестали возносить молитвы божествам и начали создавать их сами — это имеет смысл.

Раньше я никогда не ценила это.

Теперь мои глаза распахнуты, и я захлебываюсь вдохом, глядя на кровоточащие небеса. Даже когда я вцепляюсь в края кровати, вываливаясь из нее, даже когда алое небо вспыхивает надо мной, я понимаю. Вижу в этом логику. Первобытная, человеческая потребность в ком-то великом.

Человеческая.

Моргаю медленно, жду, пока мысли не придут в порядок. Они хотя бы это мне оставили.

Я сажусь прямо, осматриваю руки со всех сторон, замечаю, что кончики пальцев все еще дергаются, подчиняясь мне. Выглядят как мои. Все мозоли на месте, твердые и гладкие, как речные камни. Отвожу в сторону большой палец на левой руке и ищу у его основания тонкий белый шрам, куда я вновь и вновь вонзала ноготь, чтобы успокоить дрожь в руках.

Мои руки никогда не станут трястись, но не потому что во мне больше нет страха. В этом смысле они ничуть меня не изменили.

Шрама нет.

Это… тоже имеет смысл. От мозолей есть польза. Шрамы — это воспоминания и ничего больше. Выбери солдата, избавь его от несовершенств и сотвори из него Бога.

Я вжимаю ноготь указательного пальца туда, где изгибался шрам.

Впиваюсь все сильнее и сильнее, костяшки белеют, терпеливо жду, когда кожа поддастся…

Небольшой кусочек откалывается. Красная капля скатывается с моей кожи и разбивается о кафельный пол.

Они не отняли у меня кровь, но забрали боль. Я не верну ее, пока не синхронизируюсь с Приводом.

Моим Приводом.

Подняв взгляд, я вновь смотрю на красное утреннее небо, все еще усеянное пятнышками эфира, и на бледную луну, до сих пор пришпиленную к небосводу, несмотря на румянец рассвета на горизонте.

Если открыть рот, можно попросить потолок изобразить переполненный звездами космос, или вечную бурю, или любую из миллионов фантастических картинок. Для лучших студентов Академии — все удобства.

Я ничего не говорю. Что бы я ни пожелала, все равно все будет покрыто алыми потеками, прямо как стены, прямо как мои руки. Меня ужасает мысль о том, что мой голос изменился. Они могли настроить его как захотят или вовсе отнять. Так же, как они забрали мою боль, мое дыхание, мой глаз.

Это все не имеет значения: какие бы голограммы ни разворачивались на потолке, они лишь миражи на фоне холодного бетона. Просто красивые вещи, душащие суровую правду. Я давно научилась с осторожностью относиться к красивым вещам. К красоте, к милости Богов, созданных из стали и проводов… Это всего лишь теплая кожа, скрывающая провода, болты и острые края микросхем.

Двигайся. Мысль расцветает, такая хрупкая из-за паники. Тебе нужно двигаться, или страх запрет тебя здесь.

Я украдкой выглядываю за край кровати. Медленно касаюсь носком пола, испытываю свой вес, ожидая, вдруг какой-нибудь шов разъедется по всей длине моей ноги… или где-то еще, где они забыли меня заштопать, когда закончили встраивать Моды.

Я ставлю другую ногу на пол и полностью сползаю с кровати. Я не разваливаюсь.

Я даже не вздрагиваю.

Мне больше не нужно дышать, и я вдруг ощущаю спокойствие от того, что груди не нужно подниматься и опускаться. Моя паника беззвучная и пустая.

Когда я вхожу в ванную, над зеркалом загораются лампочки. Стены выложены черной плиткой. Раковина из белого мрамора отделана голубым камнем. Я это знаю. Я это знаю, но, как бы я ни старалась цепляться за призрачную память о прошлом, все вокруг кровоточит багровым.

Хотя… кровоточит — не самое подходящее слово.

Я и раньше заставляла мир кровоточить; алое всегда плещется рядом. Оно оставляет пятна на одежде, на полу, на губах, только там, где я позволю.

Но этот оттенок облизывает мои ноги, как океанские волны, извращает воздух, который я изо всех сил стараюсь не вдыхать, и все это не походит на победу.

Этот чертов глаз.

Точнее, левый глаз. Важное отличие. Один искусственный, другой — нет. В одном красное, и алый цвет заливает весь мир, а другой принадлежит мне.

Мне нужно немного времени, чтобы перевести взгляд с раковины на зеркало, и когда мне удается, то Пилот Привода Два-Один-Ноль-Один-Девять перехватывает мой взгляд. Она обхватывает мои руки своими пальцами, приоткрывает мои губы, сводит мои плечи, и из моего горла вырывается скрежещущий, расколотый звук — наполовину вдох, наполовину раздробленный вопль.

Перед тем, как звук исчезает, он превращается в смешок.

Какого хрена я наделала?

Пилот скользит ладонями с плеч на лицо, изучая черты. Строгий подбородок отца, вьющиеся кудри, лежащие вокруг лица. Мягкие нос и рот матери, премилый разрез глаз — но мои глаза больше, будто бы начертанные неторопливой рукой художника… по крайней мере, так она говорила.

Они и представить не могли, что в их дочери будет нечто большее, чем кости и кровь.

— Мое имя… — шепот раздается с трудом. — Мое имя Сона Стилкрест.

Их дочь все еще здесь.

— Мое имя Сона Стилкрест. Я все еще человек.

Я все еще здесь.

Они не могли вырезать меня полностью, не потеряв те части, что хотели использовать. Которые они вынуждены использовать.

Как же мне повезло, что теперь я идеальна.

Я жду, а потом закрываю левый глаз ладонью.

Цвета возвращаются на прежние места, когда Мод отключается. Черное разливается по плитке, а коричневый раскрашивает мои волосы и глаз. Гораздо лучше, чем красное сияние, что вырывается у меня между пальцев, что они мне навязали.

Как же мне повезло, что хирурги Академии, просеивая меня — устраняя эти нелепые человеческие несовершенства, — не обожгли руки о ядовитые мысли, что наливаются гноем под моей кожей. Что они не додумались взглянуть повнимательнее, ведь на каждой вене и на каждой кости я вырезала обещание, что однажды разберу на части и их тоже.

Я медленно отнимаю ладонь от лица, оставляя их глаз закрытым, и гляжу на полуслепую девушку, которая пялится в ответ. Она создана из болтов, проводов и металлических пластин. Она создана из костей, крови и ярости.

— Мое имя Сона Стилкрест. Я все еще человек. — Я делаю вдох, что пронзает меня, воспламеняет меня. — Я здесь, чтобы всех их уничтожить.