Защита, новым способом.

Дверь закрылась с тихим щелчком. Тишина в салоне стала внезапно оглушительной, густой, давящей. На моих губах еще горел вкус ее - сладкий, с легкой горчинкой от кофе, который она пила днем. Вкус домашнего уюта, которому только что позволил себя украсть.

А потом, как черная туча, накрыла мысль. Этот старик. Этот жалкий, ничтожный червь в костюме, осмелившийся унизить ее. При всех. Сказать эти слова. «Незачет за семестр идет». У меня в висках застучало. Ладони, только что державшие ее лицо так бережно, снова сжались на руле, и кожа заскрипела по кожуху.

Я уже видел это. Ясно, как наяву. Темный переулок. Звон костей. Его перекошенное от страха лицо. Я мысленно уже убил его. Не один раз. Спокойно, методично, с той самой холодной яростью, которая когда-то была мне родной стихией. За мою девочку. За ту тень обиды в ее глазах, которую она пыталась скрыть.

Я резко рванул с места, машина взревела в ночи. Сердце колотилось, кровь пела в ушах один и тот же примитивный, звериный марш.

И тут - как удар током. Всплыла картинка. Не эта. Другая. Она, сидящая на нашей вышке, ветер в ее волосах, а в глазах - не страх, а доверие. И мой собственный голос, хриплый от стыда и обещания: «Я буду сдержанным. Я научусь».

Потом - наша кухня. Молчаливая борьба с собой, когда она рассказывала о каком-то парне из группы. Я сжимал кружку, а она верила, что я ее не разобью. Верила в мое усилие.

Я резко выдохнул, и звук вышел сдавленным, рычащим. Нет. Не так. Я не буду ломать этому ублюдку кости. Это сломает ее веру. Сломает то, что мы с таким трудом строили.

Я сбросил скорость, съехал на обочину. Мотор работал на холостых, ровно урча. Я вытащил телефон. Рука дрожала, но уже не от ярости. От концентрации. Холодной, выверенной концентрации.

Я набрал номер не того человека, который ломает ноги. А того, который копает информацию. Голос в трубке был спокоен, деловит.
- Макс? Что нужно?
- Профессор Петров. Истфак, архитектура. Всё. От кредитов до того, какую марку кофе пьет его жена. Быстро.

Пятнадцать минут ожидания. Я сидел, уставившись в темноту за лобовым стеклом. Ярость не ушла. Она сжалась в плотный, холодный шар где-то в солнечном сплетении.

Телефон завибрил. Сообщение. Длинное. Я пробежал глазами. Долги. Любовница (какая ирония). Незакрытая ипотека. Сын-неудачник, который сидит на его шее. Патологическая боязнь скандалов, пятен на репутации. Жалкий, мелкий человечишка, строящий из себя властелина в аудитории.

Идеально.

Я завел машину. Теперь я ехал не на волне слепой ярости. Я ехал с холодным, точным расчетом. Скорость была высокой, но контролируемой. Мой план был прост и элегантен, как удар стилетом под ребра.

Я не буду бить его, - повторил я про себя, и слова звучали как новая, железная клятва. - Я просто объясню ему правила игры. Очень доходчиво.

Я свернул на пустующую парковку университета. В одном из окон на втором этаже горел свет. Кабинет кафедры.

«Надеюсь, этот уёбок еще там», - прошептал я в тишину салона, и на моих губах появилась не улыбка, а нечто вроде оскала. Хищника, который выследил добычу и теперь знает, как с ней поступить. Не загнать в угол, а поставить на колени. Без единого синяка.

Я выключил двигатель. Тишина снова накрыла меня, но теперь она была моим союзником. Я сделал глубокий вдох, выдох, сглатывая последний привкус дикости. Потом открыл дверь и шагнул в прохладную ночь. Мой шаг был твердым и бесшумным. Я шел не мстить. Я шел защищать. Новым способом.

Дверь в его кабинет открылась без стука. Он сидел за своим массивным, захламленным бумагами столом, при свете настольной лампы, и что-то правил в конспекте. Увидев меня в проеме, он вздрогнул, поправил очки на переносице, пытаясь придать лицу выражение профессорского высокомерия.

-Молодой человек, мы уже закрыты. Вы что-то хотели?
голос его звучал раздраженно и свысока, но в нем уже пробивалась трещинка неуверенности. Я был не похож на студента. Не по одежде, не по взгляду, не по тому, как я заполнил собой все пространство этого душного кабинета, молча закрыв за собой дверь.

Я не спеша прошелся взглядом по полкам с пыльными фолиантами, по его выцветшей фотографии с женой на столе. Потом медленно, с нарочитой небрежностью, опустился на стул напротив, не дожидаясь приглашения. Сложил руки на столешнице. Улыбнулся. Не злорадной ухмылкой, а чем-то спокойным и оттого вдвойне пугающим.

Да, хотел, - сказал я тихо, почти ласково. - Уточнить кое-какие детали. У вас тут интересная жизнь складывается. Есть... скажем так, активы. И пассивы.

Он снова поправил очки, на этот раз нервно.
-Я вас не понимаю. О чем вы?

О Людмиле Семеновне, вашей секретарше, - продолжил я, будто размышляя вслух.
- Она ведь, кажется, лет на двадцать моложе вашей супруги, Ирины Петровны? Удобно. В одном здании. Ну и сын ваш, Андрей... Золотой мальчик. Пять лет на третьем курсе, кредиты, которые вы гасите. А сам он, говорят, предпочитает не учебу, а карточные долги в одном заведении на Ленинградке. Знакомое место?

Цвет с его лица сошел мгновенно, как будто кто-то выдернул пробку. Он стал серым, землистым. Губы задрожали.

Откуда... откуда вы знаете? Кто вы такой?
он заикался, его пальцы судорожно вцепились в край стола, побелели.

Я медленно наклонился вперед, сокращая расстояние между нами до минимума. Моя улыбка исчезла. Взгляд стал прямым, тяжелым, как свинцовая плита.

-Я объясняю один раз. Вникай. Ты больше никогда - слышишь? - никогда не поднимаешь голос на Алису. Никаких придирок. Никаких «незачетов». Ни единого косого взгляда в ее сторону. Твоя задача - чтобы у нее по твоему предмету были хорошие оценки. Лучшие. Беспроблемно и без суеты.

Я сделал паузу, давая словам впитаться в его парализованный страх.

-А если хоть раз твой язык или твоя оценка дрогнут в ее сторону... - я говорил почти шепотом, но каждый звук был отчеканен, как пуля. - Тогда о твоей милой Людмиле Семеновне, о всех твоих долгах и о гениальном картежнике-сыне узнает не только твоя жена, но и ректорат. И местная пресса, которая любит такие... семейные драмы. Твоя репутация, Петров, превратится в труху за один день. Ты останешься без работы, без семьи и с горой долгов сына на шее. Это будет не больно физически. Это будет в миллион раз хуже.

Я откинулся на спинку стула, снова позволив себе ледяную полуулыбку.

-Я не буду объяснять дважды. Мне скучно повторяться. Ты все понял?

Он не мог вымолвить ни слова. Только кивнул, быстрыми, птичьими движениями головы. В его глазах был животный, неприкрытый ужас. Ужас не перед грубой силой, а перед тем, что его жалкая, тщательно скрываемая жизнь лежит передо мной как на ладони и я могу раздавить ее одним пальцем.

-Отлично, - встал я. - Приятно было побеседовать. Оценки жду. И помни: я слежу.

Я развернулся и вышел, не оглядываясь, оставив его в его кабинете, в кольце света от лампы, который теперь освещал не ученого, а просто маленького, перепуганного человека, которому только что очень четко объяснили новые правила игры. В воздухе пахло страхом и победой. Тихой, чистой, без единого удара.