Провокация и поцелуй.

Челюсть свело так, что, кажется, треснули зубы. В висках пульсировала тупая, яростная волна.

Она специально.

Посмотрела на меня. Прямо в глаза. Увидела, что я на взводе. И намеренно, с этой своей наигранной улыбкой, взяла за руку этого задохлика в мятой рубашке и повела его на танцпол. Вызов. Чистейшей воды, наглый, в лоб.

Мой взгляд приклеился к ним. К её спине в этом алом шёлке, который теперь обтягивал каждое движение, каждое покачивание бёдрами. К его рукам, которые пытались лечь ей на талию, но нерешительно висели в воздухе. К её смеху, который я не слышал из-за музыки, но видел, как она запрокидывает голову.

«Опять какой-то ублюдок» Сначала те клоуны. Теперь этот. Она что, магнит на них? Или просто не может без внимания? Играет. С огнём. Со мной.

Вечер не будет спокойным. Хорошо.

Я оттолкнулся от стены. Движение было резким, и пара рядом со мной инстинктивно отпрянула. Я прошёл сквозь толпу, как ледокол, люди расступались, даже не понимая почему, просто чувствуя исходящую от меня волну агрессии.

Я шёл прямо к танцполу. К ним. Моё зрение сузилось до туннеля, в конце которого была она и этот уёбок.

Я подошёл так близко, что между нами остался лишь заряд воздуха, наэлектризованный музыкой и её дерзостью. Они замерли, движения оборвались на полуслове.

Парнишка, этот чмошник, тупо смотрел на меня, пытаясь сообразить, кто я и что мне нужно. В его глазах читалась только растерянность.

И тогда это пришло. Спонтанно, дико, но чертовски эффективно.

Я наклонился к Алисе, мой взгляд приковал её, и сказал громко, чтобы перекрыть бас, но с мнимой нежностью:
- Привет, дорогая жёнушка. Надолго тебя занесло?

Она аж подпрыгнула, глаза стали круглыми от непонимания и шока. А этот Никита медленно, как неработающий механизм, повернул голову от меня к ней и обратно.
- Вместе?
переспросил он тупо.
- Я не... понимаю.

Я широко, почти отечески улыбнулся, но в глазах не было ни капли тепла. Только сталь.
- А что тут не понятного, дружище? мой голос стал сладковато-ядовитым.
- Это моя жена. И она, между прочим, уже ждёт ребёнка. Так что её танцевальные марафоны пора бы и закончить, согласен?

Я даже похлопал его по плечу. Он вздрогнул, как от удара током. Его лицо побелело. Он метнул последний взгляд на Алису - на её алое платье, на её фигуру, которая ничуть не говорила о беременности, но мозг его явно перегрелся от противоречий.
- Я... у меня дела,
пробормотал он, пятясь.
- Извините. Всё.

И он растворился в толпе, будто его и не было.

А я повернулся к Алисе.

И попал под шквал. Её глаза пылали чистейшей, неразбавленной ненавистью. Щёки горели румянцем ярости.
- Ты... ты конченый мерзавец! зашипела она, стараясь, чтобы её не услышали, но каждый слог был отточен как лезвие.
- Какая жена?! Какой ребёнок?! Ты совсем охренел?! Издеваешься?!

Она выплёскивала всё, что накопилось за вечер, за ту поездку, за все дни этого унизительного «сопровождения». Каждое слово должно было ранить.

А я слушал. И улыбка медленно сползала с моего лица. Всё это детский лепет. Шум. Игра в обиду. Она хотела реакции? Конфликта при всех? Нет уж, милая.

Я сделал один стремительный шаг вперёд. Она инстинктивно отпрянула, но было поздно. Я наклонился, подхватил её под колени и за спину одним движением и перекинул через плечо, как мешок с картошкой. Только мешок был в алом шёлке и истошно взвизгнул от неожиданности.

- Пусти! Макс! Ты что делаешь?! С ума сошёл!
она забилась, её кулачки молотили по моей спине, каблуки болтались в воздухе.

Я даже не вздрогнул. Её удары были слабее комариных укусов. Я просто плотнее прижал её к себе, зафиксировал рукой, и понёс. Не обращая внимания на взгляды, на чьи-то смешки, на ошарашенное лицо Кати у барной стойки. Я шёл прямо к выходу, рассекая толпу. Она вопила, ругалась, потом умоляла отпустить, голос срывался на истерику.

Я поставил её на землю возле машины, в тени между уличными фонарями. Она едва устояла на каблуках, выпрямилась, и снова - этот поток яда.

- Урод! Конченый! Безмозглый кусок мяса! Ты думаешь, что всё можешь?!
её голос дрожал от бессильной ярости, в глазах стояли слёзы обиды, но она их яростно сгоняла.

Я слушал, глядя на неё, и внутри всё закипало. Эта наглость. Эта попытка ранить словами.
- Ты сама,
прервал я её, голос низкий и ровный,
- в тот раз , назвалась моей женой. И что беременна. Я просто... развил твою же идею.

Она замолчала на секунду, шокированная. Потом её лицо исказила ещё большая злоба.
- Это было другое!

Она продолжала. «Гад», «больной». Слова лились, но я их уже не слышал. Я видел только её разгорячённое лицо, распухшие от крика губы, блестящие глаза. Видел эту алую ткань, вздымающуюся на груди от частого дыхания. Чувствовал запах её духов, смешанный с запахом клубного дыма и её собственного, дикого, животного страха-ярости.

Терпение лопнуло. Мне плевать, кто увидит. Плевать на её брата,на эту хренову дистанцию. Плевать на всё.

В тот момент, когда она собралась выкрикнуть очередное оскорбление, я двинулся.

Не резко, а стремительно и неотвратимо. Моя рука поднялась не для удара. Она обхватила её шею - не душа, а просто зафиксировала, притянула к себе, лишив возможности отстраниться.

А потом мои губы нашли её губы.

И это не был нежный поцелуй. Это был захват. Жажда. Наказание и утверждение права в одном движении. Я поцеловал её жадно, страстно, почти оскалившись, впиваясь в её мягкость, её сладость, вкус клубного коктейля и чего-то сугубо своего, алисиного.

Она вскрикнула в мои губы, замерла, всё её тело стало столбняком. Потом - отчаянная попытка вырваться. Но её руки, которые должны были оттолкнуть, судорожно вцепились в полы моей куртки. Её губы сначала были сжаты, безжизненны... а потом сдались.

Нет, не сдались. Ответили.

С той же яростью, с тем же накопленным зарядом. Она вцепилась в меня, её пальцы впились в волосы на затылке, прижимая сильнее. Поцелуй превратился в битву. В взаимное пожирание. Мы выплёскивали в него всё: всю злость, всё напряжение этих дней, весь запретный притяг, всю игру в кошки-мышки, которая довела нас до этой точки.

Не было больше клуба, улицы, машин. Было только это - жгучее, влажное, безвоздушное пространство между нашими телами, где слова были уже не нужны. Где говорили только губы, зубы, язык и это глухое, животное рычание, которое вырвалось у меня из груди.

Я прижал её к холодному борту машины, чувствуя, как её тело выгибается навстречу, как этот ненавистный алый шёлк трется о мою кожу. Рука на её шее ослабила хватку, скользнула в волосы, держа, но уже не удерживая силой.

Мы стояли так, пока у нас не кончился воздух. Я оторвался первым, задыхаясь. Наша дыхание смешалось в облачко пара на холодном воздухе

Она смотрела на меня. Глаза огромные, тёмные, полные шока, остатков гнева и чего-то нового, дикого и признанного. Губы её были красными, влажными, слегка припухшими от моей грубости.

Никаких слов. Только тяжёлое дыхание и эта тишина, громче любой музыки.

(Алиса)

Всё внутри горело. Не от стыда, не от злости - от чистого, необузданного огня, который выжег всё остальное. Его губы были жесткими, требовательными, они не просили - они брали. И я... я отдавала. С такой же яростью, с какой только что кричала на него.

Я кусала, я впивалась, я пыталась отнять у него дыхание, как будто могла через этот поцелуй вырвать всё: и его властность, и его молчаливую насмешку, и это невыносимое чувство пленницы. Но чем яростнее была битва, тем глубже я проваливалась. В транс. В какую-то чёрную, сладкую пустоту, где существовали только его вкус (табак, что-то мятное, металл), его запах (кожа, холодный воздух, мужчина) и жгучее давление его тела

И мне это нравилось. Боже, как это нравилось. Это был ужас и восторг, поражение и победа в одном флаконе.

Когда он оторвался, мир вернулся с оглушительным треском. Мы стояли, тяжело дыша, лбами почти касаясь друг друга. Его дыхание было горячим и неровным, моё - срывалось на хрип. Я смотрела в его глаза, такие близкие, и видела в них тот же шторм, что бушевал во мне. Никакой лёгкости, никакой игры. Голая, животная правда.

И тут он сказал, голос низкий, с хрипотцой, будто вырывая слова силой:
- Это неправильно. Я... я должен был держать дистанцию, но ты чертовка...

В его словах была тяжесть, почти раскаяние, но его руки всё ещё сковывали меня у машины, его тело всё ещё прижималось ко мне. Лицемер.

Я нашла свой голос, тихий и хриплый:
- Но ты не держишь. И ты не можешь.
Я посмотрела ему прямо в глаза, в эту бурю.
- Мы оба проиграли, Макс.

Он замер. Потом уголки его губ дрогнули. Не в насмешку. В нечто медленное, тёмное, соблазнительное. Это была улыбка, от которой по спине пробежали мурашки предвкушения.
- Проиграли?
переспросил он, и его голос стал бархатным, опасным.

Он больше не говорил. Он просто снова наклонился.

И этот поцелуй был уже другим. Не яростным захватом, а... утверждением. Глубоким, медленным, исследующим. В нём не было спешки. Была уверенность. Как будто граница, которую мы только что снесли бульдозером ярости, теперь открывала целую страну, и он не спеша, но неумолимо, начинал её завоёвывать.

Я откинула голову назад, упираясь в холодный металл машины, и позволила. Позволила его языку, его губам, его руке, которая скользнула с моей шеи на щеку, большому пальцу, который провёл по моей скуле.

Мы проиграли эту игру в дистанцию. Проиграли с треском. Но теперь, в гуле далёкой музыки и под тусклым светом уличного фонаря, начиналась новая. И правила в ней были тёмными, неизведанными, и мой пульс выстукивал только одно: опасность, опасность, опасность... и невероятное, всепоглощающее желание шагнуть в неё с ним вместе.