Я проиграл ей.

Кабинет тонул в полумраке. Только настольная лампа отбрасывала жёсткий круг света на разбросанные бумаги - отчёты, маршруты, сухие строчки контракта. Я сидел, откинувшись в кресле, но не видел ни одной буквы. Перед глазами стояло одно: её лицо, искажённое яростью, в свете уличного фонаря. И её губы.

Проклятые, мягкие, сладкие губы.

Я сжал кулаки, костяшки пальцев побелели. В ушах всё ещё стоял её сдавленный вздох, когда я прижал её к машине. Я чувствовал, как дрожала её шея под моей ладонью. Сначала - от гнева. Потом - от чего-то другого.

Я хотел её. Прямо там. На асфальте, под тусклым светом, невзирая на прохожих, на её крики, на весь этот блядский цирк. Желание ударило в пах тупой, животной волной, от которой даже сейчас перехватывало дыхание. Это была не просто похоть. Это было что-то древнее, тёмное, possessive. Желание заявить права. Пометить. Забрать то, что бросало мне вызов с первого дня.

Артём. Друг. Его доверие, как тяжёлая гиря, упало в желудок. «Сестра моего друга». Священные слова. Неприкосновенная граница. Я должен был быть её щитом, а не её кошмаром. Я не должен был. В этом состояла вся моя работа, весь мой кодекс - ставить долг выше личного. Выше всего.

Я пытался. Клянусь всем, что было святого в моём прогнившем мире, я пытался держать эту ёбаную чёртову дистанцию. Быть холодной статуей. Не видеть, как смеётся её тело, когда она танцует. Не слышать дерзких ноток в её голосе, которые будили во мне не раздражение, а желание поймать её за подбородок и проверить, насколько дерзок может быть её поцелуй. Я строил стену из молчания, суровых взглядов и железных правил.

Я не смог устоять. Не смог совладать. Это был не выбор, а капитуляция. Капитуляция перед силой, которая была в ней сильнее, чем вся моя выучка, вся моя дисциплина.

И эта стена рухнула сегодня от одного её крика, от одного её взгляда, полного ненависти и... чего-то ещё. Она разломала её одним движением, даже не прикоснувшись ко мне. А потом прикоснулась губами, и от стены не осталось пепла.

Я сделал последнюю затяжку, раздавил окурок в пепельнице, словно пытаясь раздавить и свои мысли. Бесполезно.

Я признался себе в этом, здесь, в этом пыльном кабинете, в полутьме. Шёпотом, сквозь стиснутые зубы:

- Я проиграл. Ей.

Не бой. Не противостояние. Игру. Ту самую игру, в которую мы играли с первой встречи - кто кого переупрямит, кто кого выведет из себя, кто кого заставит сдаться первым. Она выиграла. Я сдался у её губ.

Но капитуляция на поле боя - не конец войны. Это лишь означает, что правила меняются. Если дистанции больше нет, если моё «не должен» сгорело в огне этого поцелуя... значит, вступают в силу другие законы. Более древние. Более опасные.

Маленькая, дерзкая, с языком, острым как бритва, и глазами, в которых плещется целый океан вызова. Сестра моего друга. Мой подопечный. Моя... слабость.

Слово отозвалось в тишине кабинета тяжёлым, неотвратимым эхом. Слабость. В моём мире это слово приравнивалось к смерти. Слабость - это то, что используют против тебя. То, что отнимает контроль. То, за что приходится платить кровью. Я всю жизнь выжигал в себе слабости. Все до одной.

А она вошла, даже не постучавшись. Не сломав дверь. Она просто вползла под кожу, как яд, с каждой её насмешкой, с каждым брошенным исподлобья взглядом. И я позволил. Нет, я не заметил, как это произошло. Пока не стало слишком поздно.

Я встал, подошёл к окну. Город внизу был усыпан огнями - холодными, бездушными. А где-то там, в одном из этих огоньков, она. Спит. Или лежит, как и я, глядя в потолок, вспоминая тот поцелуй. Тот момент, когда все наши маски сгорели дотла.

Запретная слабость. Самый опасный вид. Потому что её нельзя вырвать с корнем. Нельзя сдать в архив, как выполненный контракт. Нельзя заставить замолчать приказом. Она живая. Она дышит. Она смеётся тем смехом, от которого сжимаются кулаки и... и чего-то ещё хочет душа.

Она - моя слабость. Моя запретная, опасная, порочная слабость.