Доволен конвоем?

Тишина в лифте была оглушительной. Она стояла, прижавшись в угол, скрестив руки на груди, уставившись в пол. Я чувствовал её злость, как физическое тепло. Она копила аргументы, собиралась дать бой. И я знал - её первый выпад будет острым и болезненным.

Как только дверь квартиры закрылась за нами, она развернулась. Глаза, ещё не смывшие тушь, сверкали холодным, обжигающим огнём.

- Ну что, надзиратель?
её голос был сладким, как яд.
- Доволен конвоем? Привёл затравленного зверька в свою берлогу. Теперь что? Будешь читать лекции о вреде ночных клубов и коротких платьев?

Она говорила, выстреливая каждым словом, пытаясь задеть, спровоцировать. Обычно её дерзость меня забавляла или раздражала. Сейчас же внутри всё закипало от чего-то другого. От этой её наигранной взрослости, за которой так отчётливо проглядывал испуганный ребёнок. От её непонимания, в какую жопу она сама себя загнала.

И я пошёл ва-банк. Спокойно достал телефон из кармана, сделал вид, что листаю контакты.

- Артём, наверное, уже волнуется, сказал я ровным, деловым тоном, не глядя на неё.
- Думаю, ему будет интересно узнать, где его сестричка проводит вечера. И в каком виде. Особенно про то, как она мило танцевала с первым встречным уебком.

Я поднял взгляд. Эффект был мгновенным. Всё её напускное высокомерие разбилось вдребезги. Злые глаза округлились от ужаса, губы задрожали. Она побледнела, даже под слоем тональной основы это было видно. Она представляла ту же картину, что и я: звонок Артёму, его шок, её позор, крах всех этих хрупких, ненастоящих иллюзий.

Она смотрела на меня, и в её взгляде было ненависть, отчаяние и безмолвная мольба. Секунда. Две. Она проглотила ком в горле.

- Ладно,
прошептала она, и её голос сорвался. Она отвела взгляд, стиснув зубы, будто проглотив горькую пилюлю.
- Если ты так хочешь, чтобы я осталась... буду очень хорошим гостем.

И, повернувшись, она прошла в кухню. Я остался стоять в прихожей, ошарашенный. Я ожидал слёз, истерики, нового витка хамства. Всё что угодно, но не... это.

Слышно было, как она открывает холодильник. Потом её голос, уже без дрожи, с какой-то показной, насмешливой практичностью:

- Холостяк, одним словом. Яйца, бекон, пачка доширака. Царский пир.

Я подошёл к проёму кухни, оперся о косяк. Она уже доставала сковороду, деловито включала плиту. Движения были резковатыми, но уверенными. Она разбила яйца, бросила бекон. Запах заполнил кухню.

Я молча наблюдал. За этой... хозяйкой в слишком коротком, нелепом для готовки платье, с растрёпанными волосами. Откуда в ней эта уверенность сейчас? Неужели она настолько перепила, что страх и злость сменились вот этой странной, спокойной дерзостью? Или это её новый щит? Способ сохранить лицо, когда земля уходит из-под ног?

Ладно, - подумал я, глядя, как она ловко переворачивает яичницу. - Это лучше. Чертовски лучше, чем если бы она сейчас рыдала в истерике или, не дай бог, осталась у той Кати, где они натворили бы ещё дел. И уж точно лучше, чем явиться домой в таком виде.

Она поставила две тарелки на стол. Взглянула на меня.

- Что стоишь как вкопанный? бросила она, но уже без прежней язвительности. Словно просто констатируя факт.
- Садись. Хозяин, аж.

Я сел. Она разложила еду, села напротив, взяла вилку и принялась есть с таким видом, будто это самый обычный ужин после самого обычного дня. Как будто её не вынесли из клуба через плечо десять минут назад.

Она доела последний кусок, встала и, не сказав ни слова, направилась в сторону спальни. Я, как привязанный, последовал за ней, остановившись в дверном проёме.

Смотреть, как она копается в моём шкафу, было странно. Сюрреалистично. Её тонкие пальцы скользили по вешалкам с моими рубашками, отодвигали свитера. Она изучала содержимое с видом строгого инспектора, будто искала улику или что-то очень важное.

- Что ты делаешь?
спросил я наконец, голос прозвучал хрипло от непривычного молчания.

Она не обернулась, продолжая рыться на нижней полке.
- Что, как что?
её ответ был полон той самой показной, язвительной логики, которую она теперь взяла на вооружение.
- Я не собираюсь ходить у тебя тут в этом своём... выходном номере. Пахнет дымом, алкоголем и глупостью. Мне нужна нормальная одежда.

Мой выходной номер. Действительно, это чёрное платье, в котором она сейчас была, казалось жалким и неуместным посреди моего спального пространства, пахнущего кожей, деревом и моим одеколоном. Оно кричало о другом мире, о той Алисе, которая пыталась сбежать и так позорно провалилась.

Она вытащила мои старые спортивные штаны, тёмно-серые, и просторную чёрную футболку с каким-то стёршимся логотипом. Подержала в руках, оценивая. Потом, наконец, повернулась ко мне. В её руках моя одежда смотрелась огромной, неподъёмной. А она сама - хрупкой и ужасно молодой, несмотря на смазанный макияж и дерзкий взгляд.

- Выйди,
сказала она просто. Не просила, не требовала. Констатировала. Её взгляд был прямым, почти вызывающим, но в глубине, в самом зрачке, мелькнула тень неуверенности. Какая-то часть её всё ещё ждала, что я начну спорить, издеваться, не позволю.

Я не стал. Просто кивнул, развернулся и вышел в гостиную, прикрыв за собой дверь. Не до конца. Оставил щель. На всякий случай.

Стоял в полутьме гостиной, слушая негромкие шорохи за дверью. Скрип дверцы шкафа, шуршание ткани. Воображение само рисовало картину: как она скидывает то дурацкое платье, как её тонкая, бледная кожа касается грубой хлопковой ткани моей футболки. Как она закатывает рукава и штанины, которые будут болтаться на ней, как на вешалке.

Какой-то дикий, незваный спазм прошёл у меня где-то глубоко внутри, ниже желудка. Не желание. Скорее... щемящее, абсолютно неуместное ощущение хрупкости. Она была тут, в моей берлоге, переодевалась в мою одежду, и от этого что-то фундаментальное смещалось. Границы, которые я сам когда-то провёл толстой чертой, вдруг стали размытыми, нечёткими.

Она была гостьей. Пленницей. Проблемой, которую нужно было решить. Но в тот момент, слушая тишину за дверью, от которой пахло мной и теперь - ею, я понимал только одно: всё стало намного, намного сложнее.