Глава 46

1 октября 2012

После той ночи всё пошло по кругу.

Мать перестала ходить на работу. Сначала говорила, что взяла отпуск. Потом перестала говорить вообще. Иногда она ночевала дома — тогда я просыпалась от её шагов ночью, от того, как она включала свет на кухне и грела чайник, забывая налить в него воду.

Иногда она не ночевала вовсе. Я не знала, где она. Не хотела знать. Боялась, что однажды утром позвонят из полиции. Или из больницы.

Каждое утро я придумывала отмазки для Ланы.

— Мама устала, — говорила я, когда мать спала на диване в одной футболке, с открытым ртом, с тёмными кругами под глазами. — Она работала всю ночь.

— А почему от неё пахнет? — спрашивала Лана, зажимая нос своей маленькой ручкой, когда проходила мимо.

— Потому что устала, — повторяла я.

Лана кивала. Она была умной. Слишком умной для своих восьми лет. Она переставала спрашивать. Просто зажимала нос и шла завтракать.

Иногда она подходила к матери по утрам. Хотела пожелать доброе утро. Я видела, как она останавливается в двух шагах, смотрит на её лицо — бледное, опухшее, чужое. Потом разворачивается и уходит. Не будит. Не трогает. Уже знает — лучше не надо.

Моё сердце обливалось кровью каждый раз, когда она это делала. Каждый раз, когда она проходила мимо матери, не сказав ни слова.

Я не знала, сколько это будет продолжаться. Я не знала, куда обратиться. Я не знала, есть ли вообще выход.

Но каждое утро я вставала. Одевала Лану. Готовила завтрак. Вела её в школу. А потом шла в свою — и улыбалась Кристи, делала вид, что всё нормально.

Потому что если бы я перестала делать вид — всё бы рухнуло.

Сегодня я сидела за партой, смотрела в окно, слушала учителя в пол-уха.

Октябрь заливал улицу серым светом. Листья срывались с деревьев и кружились в воздухе — как маленькие беженцы, которым некуда лететь. В классе было тепло, пахло мелом и старыми книгами. Кто-то сзади шептался. Кто-то рисовал на последней странице тетради. Обычный день. Ничего не предвещало.

Вдруг дверь класса открылась. Вошла секретарь директора — высокая, худая, в сером костюме, который висел на ней как на вешалке. Она обвела класс взглядом, остановилась на нас.

— Молли Майер, Кристина Ховарт — к директору. Срочно.

Мы переглянулись с Кристи. Она приподняла бровь — удивлённо, но не испуганно. Я же почувствовала, как внутри что-то ёкнуло.

— Вы обе, — повторила секретарь. — Быстро.

Учительница кивнула. Мы вышли. Кто-то присвистнул. Кто-то зашептался.

— Что случилось? — спросила я шёпотом.

— Понятия не имею, — ответила Кристи, сжимая мою руку. — Но если это из-за того, что я вчера сказала химичке...

— Это не из-за химички, — сказала я. — Это что-то серьёзное.

Мы шли по пустому коридору. Наши шаги гулко отдавались от стен. Лампы горели тускло. Сквозь окна пробивался серый свет — ни солнца, ни дождя, просто бесконечная осенняя тоска.

Сердце упало.Я пыталась угадать. Может, кто-то что-то сказал? Может, это из-за Нейта?Но нет. Директор не стал бы вызывать нас из-за Нейта. Или стал бы?

А потом меня накрыло другой мыслью. Холодной, липкой, как осенняя грязь.

Неужели кто-то узнал? Про мать?

Лана? Нет, она не могла сказать.

Она с первого класса знала, что чужим людям нельзя рассказывать такое.

«Не говори никому, что мама не ночует дома. Не говори, что от неё пахнет. Не говори, что она плачет по ночам».

Я сама научила её. В пять лет. Когда мать в первый раз не пришла забирать её из садика, а воспитательница спросила, где мама. Лана сказала: «Мама болеет». Я похвалила её по дороге домой. Сказала: «Ты умница, маленькая. Так и говори. Всегда».

Значит, не из-за этого.

Но сердце всё равно колотилось. Потому что если не из-за Ланы — то из-за чего-то ещё. И это «ещё» пугало сильнее.

До кабинета мы дошли за пять минут. Я передумала сотню вариантов. Ни один не казался правильным.

— Заходите, — донёсся голос директора.

Кристи толкнула дверь.

Кабинет был большим, но неуютным. Тяжёлые шторы, массивный стол, портреты бывших директоров на стенах. Пахло пылью и старыми бумагами.

Директор сидел за столом — худой, седой, в старомодных очках. Он говорил медленно, взвешивая каждое слово.

— Садитесь.

Мы сели. Кристи взяла меня за руку. Её ладонь была влажной.

— Случай серьёзный, — сказал директор, снимая очки. — Майю сейчас забирает полиция прямо с урока.

У меня всё оборвалось внутри.

— За что? — спросила Кристи.

— В рамках расследования. Подробности я сообщить не могу. Но мне нужно задать вам несколько вопросов.

— Как она вела себя в последнее время? Что-то изменилось?

— Нет, — сказала я. — Ничего.

— Всё как обычно, — добавила Кристи.

Директор кивнул, записал что-то в блокнот.

— А в личной жизни? У неё есть молодой человек?

Мы переглянулись с Кристи.

— Нет, — сказала Кристи.

— Точно? — директор посмотрел на меня.

— Мы не знаем, — сказала я. — Она с нами не делилась.

Директор помолчал. Потом вздохнул.

— Хорошо. Если что-то вспомните — сразу ко мне.

Мы кивнули. Встали. Вышли.

В коридоре Кристи схватила меня за руку.

— Что происходит? — её голос сорвался.

— Я не знаю, — сказала я. — Но мы должны её увидеть.

Мы побежали к выходу. Портфели бросили у двери. Я слышала своё дыхание, чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Кристи бежала рядом, её туфли стучали по полу.

На улице холодный воздух ударил в лицо. Пахло дождём, мокрыми листьями и чем-то тревожным.

У школьных ворот стояла полицейская машина. Серая, неприметная. Но в этой обыденности она казалась чужой — неправильной, чёрной, как ворон.

Майю вели к ней.

Два полицейских держали её под руки. Она не сопротивлялась — просто шла, опустив голову. Плечи дрожали. Волосы растрепались. На щеке — след от рукава, которым она вытирала слёзы.

— Майя! — крикнула Кристи.

Майя подняла голову. Щёки мокрые, глаза красные, губы дрожат. Она увидела нас — и по её лицу пробежала тень. Стыд? Боль? Я не знала.

— Не приближайтесь, — сказал полицейский.

— Она моя подруга! — Кристи повысила голос.

— В рамках следствия — нет.

Мы остановились. Смотрели, как Майю ведут к машине.

Из другой машины выскочила её мама. Она не успела припарковаться нормально — бросила машину у обочины. Выбежала, споткнулась, чуть не упала. Подбежала к Майе, обняла, прижала к себе.

— Мамочка, — прошептала Майя.

— Всё будет хорошо, — сквозь слёзы повторяла её мама. — Всё будет хорошо, детка. Я с тобой.

Полицейская женщина мягко взяла маму Майи за плечо.

— Вы поедете с нами.

Мама кивнула. Поцеловала Майю в лоб, в щёки, в нос — быстро, жадно.

— Я люблю тебя. Слышишь? Я люблю тебя.

Она открыла дверь. Майя села внутрь. Мама — рядом. Обняла, прижала к себе.

Дверь захлопнулась. Глухо. Тяжело.

Двигатель завёлся.

Кристи обняла меня. Её плечи дрожали.

Я стояла, не двигаясь. Смотрела, как машина отъезжает. Выезжает со школьного двора. Поворачивает за угол. Исчезает.

— Что она сделала? — прошептала Кристи.

— Ничего, — ответила я. — Она ничего не сделала.

Ветер трепал волосы, бросал в лицо мокрые листья. Где-то лаяла собака. Где-то хлопнула дверь.

— Пойдём, — сказала Кристи. — Нам нужно в класс.