Глава 31

27 августа 2012

Я ждала автобус. Смотрела на дорогу. Думала о том, что я еду в самое страшное место в нашем городе — и еду туда не по своей воле. А потому что люблю его. Потому что не могу иначе.

Автобус пришёл через пятнадцать минут. Я зашла, села у окна, прижала лоб к холодному стеклу.

Всю дорогу я сжимала ремень сумки так, что побелели костяшки. И молилась, чтобы я успела. И не пожалела.

Дорога вела через пустырь, заросший бурьяном, где из земли торчали куски арматуры и битое стекло. Место называлось «старым городом», но городом здесь и не пахло.

Заброшенный торговый центр возвышался впереди — серое бетонное чудовище с чёрными провалами вместо окон. Его строили лет десять назад, потом деньги кончились, стройка встала. Теперь это была декорация для кошмаров. Голые стены, облупившаяся штукатурка, груды мусора у входа. Где-то внутри, говорят, ночевали бомжи. По вечерам собирались наркоманы — дешёвый угар, химия, баллончики, которые нюхают до потери пульса.

Запах ударил на подходе. Моча. Дешёвое вино, сладковатое и приторное. Дешёвые сигареты. Запах пота — густой, кислый, как в спортзале, где годами не проветривали. И ещё что-то тошнотворное, сладковато-гнилостное — может, труп крысы, может, что-то хуже.

Я зажала нос рукавом, но это не помогло. Запах был везде — он въелся в стены, в бетон, в грязь под ногами.

Я шла медленно, стараясь не дышать. Каждый шаг давался с трудом — ноги будто налились свинцом. Сердце колотилось где-то в горле. Ладони были мокрыми. Я вытерла их о джинсы, но и это не помогло.

Вход в здание был завален мусором. Я перешагнула через битые бутылки, обошла ржавую бочку. Я вошла внутрь.

У дальней стены, на грязном матрасе, кто-то лежал. Я не поняла сначала — человек или просто тряпка. Но потом увидела руку — тонкую, синюю, с торчащими венами. Рядом валялся шприц. Иголка блеснула в тусклом свете. Ложка с чёрным налётом. Скомканный жгут.

Человек на матрасе не двигался. Я смотрела на его грудь — поднимается? Я не знала. Может, спал. Может, передоз. Может, уже всё.

В углу сидел другой. На ящике. Глаза закатаны — видны только белки. Рот открыт. Он качался вперёд-назад, медленно, как маятник. Губы шевелились, но звука не было. Грязный, в рваной кофте. Пальцы дрожали — мелко, часто, как будто через него пропускали ток.

Я перевела взгляд. Третий стоял у стены — молодой, но уже старый. Кожа серая, как пепел. На руках — следы от уколов, синие, воспалённые. Некоторые свежие — с корочками, с красными точками. Он смотрел на меня — но не видел. Зрачки маленькие, как точки.

Четвёртый сидел на корточках, грел что-то в ложке зажигалкой. Пламя дрожало, пахло чем-то кислым, химическим. Он облизал губы, когда раствор запенился. В руке — вата, грязная, серая. Он сжимал её, выдавливая жидкость обратно в ложку.

Я смотрела на них и чувствовала, как страх поднимается изнутри. Не паника. Не истерика. Что-то другое — липкое, холодное, как будто меня медленно засасывают в болото.

— Я от Нейта, — сказала я.

Голос прозвучал чужим, тонким — как у испуганного ребёнка.

Тот, что с ложкой, поднял голову. Посмотрел на меня. Глаза мутные, с красными прожилками, веки тяжёлые, как будто он не спал несколько дней.

— Гляньте, чуваки, — усмехнулся он. — Нейта шлюшка пришла.

Они засмеялись. Хрипло, кашляюще, как будто смех выдирали из себя силой.

Тот, с закатившимися глазами, перестал качаться. Повернул голову — медленно, как робот, с хрустом в шее. Сфокусировал на мне мутный взгляд. С одной стороны бельма, жёлтые.

— Какая хорошенькая, — сказал он. Голос терялся в пустоте.

Они заржали громче.

Я попятилась. Упёрлась спиной в холодную бетонную стену. Бетон был шершавым, холод пробирал сквозь футболку.

Тот, с ложкой, встал. Медленно, шатаясь. Положил ложку на пол, вытер руки о грязные джинсы. Подошёл ко мне.

Я чувствовала его дыхание — кислое, с запахом ацетона и чего-то сладковатого, как от переспелых фруктов, которые начали гнить. На груди — пятна, на вороте — засохшая слюна.

— Что, Нейт не может сам прийти? — спросил он. — Бабу свою прислал?

— Он в полицейском участке, — выдавила я.

— В участке, — повторил он, усмехаясь.

Он стоял вплотную. Я смотрела на его руки — грязные ногти, въевшаяся грязь, следы от игл на сгибе локтя, воспалённые, синие.

— А может, ты у нас останешься? — сказал он. — Нейт не скоро вернётся. А мы девочек любим.

— Молоденьких, с таким детским личиком, а сиськи то какие уже, — добавил тот, что качался. Его голос был как скрип несмазанных петель.

Они засмеялись снова. Я сжала кулаки, впилась ногтями в ладони.

Он протянул руку. Я думала, он хочет меня ударить. Но он только взял прядь моих волос, потянул — не больно, а мерзко, собственнически, как щупальце.

— Волосы хорошие, — сказал он. — Нейт любит за них дёргать, когда имеет тебя как сучку?

Я молчала. Слёзы душили, но я не дала им упасть.

— Деньги, — прошептала я. — Мне нужны деньги.

— Ах, деньги, — он отпустил мои волосы.

Один из них — тот, что сидел в углу, с пустыми глазами — повернулся к другому:

— Да у тебя уже давно не стоит. Ты иголками весь обкололся, даже в член колол.

Второй огрызнулся, не зло, скорее по привычке:

— На такую сучку — встанет.

Они заржали. Хрипло, гнусно, как будто сказали что-то очень умное.

Тот, который стоял рядом со мной, кивнул в угол. На полу валялся конверт. Жёлтый, в пятнах, один край надорван.

— Наклоняйся, — сказал тот, с ложкой.

Я смотрела на конверт. Потом на него. Слёзы уже текли по щекам — горячие, солёные, я не вытирала. Бесполезно.

— Я сказал, наклоняйся, сучка, — повторил он спокойно, как будто просил передать соль.

Не громко. Не зло. Спокойно. Это было страшнее всего.

Он стоял, смотрел на меня. Ждал.

— Медленно, — сказал он тихо. — Не торопись. Мы хотим рассмотреть твой зад как следует.

Он усмехнулся. Я чувствовала их взгляды на своём теле, на своей спине, на бёдрах. Липкие, ощутимые, как грязные руки.

— Давай-давай, — сказал тот, серый. — Покажи нам, что у тебя там.

Я тряслась. Всё тело тряслось — руки, ноги, губы. Но я наклонилась.

— Стой так, — сказал тот, с ложкой. — Пока я не отпущу.

Я замерла. Вся дрожа. Я слышала их дыхание. Их смех. Их грязные шёпоты.

— Ноги раздвинь, — сказал он. — Шире. И стой. Пока я не скажу.

— Что? — прошептала я.

— Ноги раздвинь, шлюха. Будешь у нас деньги забирать — делай как положено.

Я раздвинула ноги. Всхлипнула. Слёзы текли по щекам, капали на бетонный пол.

— Хорошая девочка, — усмехнулся тот, серый. — Теперь стой и не двигайся.

Они подходили по очереди. Каждый трогал меня — кто-то хватал за бедро, кто-то проводил рукой по спине, кто-то сжимал ягодицу. Пальцы грязные, липкие, горячие. Я стояла и плакала. Не шевелилась. Боялась, что если пошевелюсь — они сделают что-то хуже.

Меня начало тошнить. Я чувствовала, что меня сейчас вырвет. Прямо здесь. На них. Желчь поднималась из желудка, горло сжималось.

Не сейчас. Не сейчас. Потерпи.

Тот, что с ложкой, подошёл последним. Провёл пальцем по пояснице и вытянул край моих трусов из-за джинсов. Потянул вверх — ткань впилась в кожу.

— Поплачь, — сказал он. — Я люблю, когда плачут.

Я сжала зубы. Слёзы текли сами. Я не могла их остановить.

Он наклонился к моему уху. Прошептал:

— Будешь хорошо себя вести — отпустим. А нет — останешься здесь навсегда.

Он отступил. Кивнул остальным.

— Ладно, забирай свои деньги, грязная шлюха.

Я выпрямилась. Конверт был в руке — я успела схватить его. Вся дрожа. Вся мокрая от слёз.

Когда я выпрямилась с конвертом в руках, он протянул руку. Я думала, он хочет конверт. А он шлёпнул меня по заднице — громко, мерзко, с каким-то влажным звуком.

Я подскочила. Слёзы хлынули из глаз.

Они заржали.

— Передай Нейту привет, — сказал тот, с ложкой. — Скажи, мы его ждём. И шлюшку свою пусть больше не присылает. А то мы её сами отымеем.

Я не ответила.

Я побежала.