Глава 3

3.

Первым осознанным ощущением после небытия было блаженное чувство тепла, вторым — слабость. Такая слабость, что Джайану казалось, он не может поднять руку, чтобы откинуть тяжелое одеяло, ставшее ловушкой, вдавившей его в перину. Зато тело ощущалось легким и невесомым, как голубиное перышко. Думалось, откинет одеяло и взлетит под самый... Потолок... Он смотрел в знакомый потолок, узнавая каждую завитушку резьбы балок темного дерева. Он был дома.

Воспоминание вернулось будто ударом, от которого потемнело в глазах, и сердце запоздало сжалось мучительным страхом. Тогда он не боялся. Или боялся? Он не помнил уже. Вспоминался только страшный холод темной воды в озере, ледяным кольцом сковывающий сердце. Никогда он больше не пойдет туда снова. Дурак... Полез спасать глупого оленя и сам чуть не остался в этом ледяном аду из воды и снежного крошева. Мама... Не пережила бы. Отец проклял бы его душу на века. Только Янлю ничего бы не поняла. Маленькая еще.

Джайан повернул голову к окну. Сквозь щели в плотной занавеси пробивались солнечные лучи, и в теплом воздухе в потоках света кружились пылинки. В комнате стоял запах можжевеловых дров и вишневых углей. Он попробовал сесть, но чьи-то руки удержали за плечи.

— Не вставайте, молодой господин. — Сухая прохладная ладонь придворного врача Харуки легла на лоб. Глаза узкие, насмешливые, цвета терновых ягод на смуглом лице. Врач еще не стар и крепок телом. Почти член семьи в Драконьем Пламени. Почти родственник, какой-то пятый внук троюродной прабабки Джайана.

— Жара нет сегодня, но два дня ты был без сознания, глупый мальчишка. — Упрек в голосе хорошо заметен. Все-таки Харуки с младенчества знает Джайана и привязан к нему, как и ко всей семье Дома Драконьего Пламени. Отцу Джайана — Далонгу — всем был обязан. И жизнью в том числе.

Джайан облизнул пересохшие губы. Язык тоже сухой. Харуки прижал к губам чашку с горьковатым настоем, помог напиться. Питье хоть и заставляло скривиться, но освежало и возвращало тело из легкого блаженного состояния в реальный мир. Он почувствовал вдруг, как ломит суставы и надорванные мышцы, как ноют порезы на ладонях и пальцах.

С легким скрипом приоткрылась тяжелая дверь, украшенная резными вставками с изображениями извивающихся змеев.

— Мама! — Он приподнялся на локте, жадным взглядом охватывая высокую статную фигуру матери, которая двигалась со своей обычной сдержанной стремительностью. Во многом он был похож на нее, и в порывистости тоже. Только не владел еще таким же умением обуздывать свою горячую натуру.

Она шагнула к нему, присела на постель, аккуратно расправив складки темно-красного платья-икему, расшитого серебряной и золотой нитью. Взгляд удлиненных глаз, темных под густой тенью ресниц был пристальным и нежным одновременно. Волосы цвета расплавленного золота уложены в сложную прическу из кос и золотых нитей и обрамляют точеный овал лица. Цзиньхуа — Золотой Цветок. Драгоценность Драконьего Пламени. Его самый близкий друг и хранитель.

Служанка внесла за ней целый поднос, уставленный тарелочками из черного драгоценного фарфора. Запахи кушаний были такими, что рот Джайана мгновенно наполнился слюной. Мать приняла поднос и кивком головы отпустила девушку. Та тенью в красном эйхени скрылась за дверью. Мальчик вжался в подушки под взглядом — ласковым и укоряющим одновременно. В свои двенадцать лет он боготворил мать и в то же время любил нежно и сильно всем своим детским сердцем. И если отца, холодного и сурового, каким и полагалось быть главе Дома, он побаивался и относился со сдерживаемым восхищением и опаской, то к матери испытывал безграничное доверие. И сейчас ему было стыдно и больно видеть, как сильно он ее огорчил.

— Не прячься. — Она взяла с подноса тарелочку с дымящимся супом, подула легонько в ложку и поднесла к его губам. Он послушно проглотил, ощущая пряный вкус трав во рту. — Я пообещала себе, что не буду ругать тебя сразу, как ты проснешься.

— А потом? — Джайан взглянул искоса, пытаясь увидеть на ее губах улыбку. Но она не улыбалась.

— Мы очень испугались за тебя. — Она поднесла к его губам следующую ложку, смотрела, как он довольно жмурится. — Как мог ты не думать о нас? Обо мне? Ты — единственный наследник...

— Отец очень сердит на меня? — Джайан послушно ел суп ложку за ложкой, чувствуя, как по капле возвращаются силы. И вот уже хотелось пробежаться босыми ногами по теплым полированным доскам пола, нагретого лучами солнца, врывающегося через затянутые полупрозрачным шелком ставни. И таким далеким вдруг показался цепенящий холод ледяной воды и сумрак пещеры, освещенной слабым пламенем костерка, который не мог согреть двух коченеющих мальчишек. Стоп!.. Джайан едва не подавился супом, закашлялся, чувствуя, как ноют мышцы живота и спины при каждом вдохе. Как он мог забыть?.. Совсем мозги отморозил!

— Мама! — он вскрикнул все еще осипшим голосом. — Тот мальчик... Там в пещере... Это он вытащил меня из воды... Он... Он жив?

На миг тень промелькнула в глазах Цзиньхуа и скрылась в темной глубине зрачков, но Джайан не мог отвести взгляда. Смотрел так, как будто от этого зависела его жизнь. И она не сдержала вздох.

— Жив. — Он радостно вздрогнул. — Но еще не проснулся. Он не такой крепкий и сильный, как ты, Джайан.

— Он отдал мне всю свою одежду! — Он приподнялся, готовый бежать, что-то делать. — Сам замерзал, но согревал меня! Он сказал, что в его Доме не боятся холода, но я видел... Я помню, как он мерз там со мной. Сюэ... Его зовут Сюэ Ю.

— Снежный дождь, вот значит как. — Цзиньхуа отвела взгляд от напрягшегося Джайана, который хоть и был всего лишь мальчишкой, но оттенки в голосе уже умел слышать. И сейчас холодок от слов матери морозной иголочкой кольнул сердце. — Не прыгай так. Твой отец... Он сейчас с ним.

— Я хотел бы увидеть его, мама. — Джайан едва не перевернул поднос с едой, и мать досадливо нахмурилась, не скрывая уже вспыхнувшего раздражения. Джайан еще не умел читать по глазам и не смог разглядеть мимолетный испуг, который Цзиньхуа скрыла за маской досады. Сейчас его занимала только одна мысль.

— Не сейчас, Джайан. — Мать подозвала служанку, неприметной тенью вернувшуюся в жарко натопленную комнату, и передала ей поднос. — Ты сам только пришел в себя, а ему... Ему сейчас очень плохо.

— Отец поможет ему, да? — Джайан устало откинулся на подушки, чувствуя, как сон вновь одолевает его. Но это было блаженное ощущение покоя и умиротворенности, рожденное сытостью и теплой постелью. Он знал, если сам отец занялся мальчишкой-спасителем, значит, бояться нечего. Далонг мог с того света достать того, кто был ему нужен.