26.

Пэйтон

— Миллс только что написала сообщение. — Кай кладет телефон обратно в кабинку шкафчика. — Они в холле.

Я хватаю свою кепку — не ту, что отправил Кеннеди, и следую за братом в холл, ведущий в клуб.

Зандерс, Стиви, Райан, Инди, Миллер и Рио уже ждут нас.

— Привет, ребята. Спасибо, что пришли, — говорю я, подходя к группе.

Зандерс кладет свою руку в мою, а другой касается моего плеча.

— Старший брат объявил о своем уходе, и мы решили, что нам лучше посетить как можно больше игр.

Мы здороваемся со всеми по отдельности, а Кай остается с Миллер, сложив руки на ее плечах.

Кроме Рио и меня, все разбиты на пары.

Я чертовски ненавижу это.

Я так привык к тому, что Кеннеди рядом со мной, особенно здесь, на поле. Все это — преддверие следующего сезона. Но мой брат не будет в своей форме. Он будет гостем, как и все остальные ребята.

— Кеннеди собирается выйти, или этот придурок-доктор не дает ей покоя? — спрашивает Инди.

— Нет, вообще-то ее здесь нет. Она в Сан-Франциско.

— О, точно! — говорит Стиви, в ее голосе столько волнения. — Как прошло ее собеседование?

Я колеблюсь, потому что, по правде говоря, еще не знаю. Я слишком боялся спросить.

Я перевожу взгляд на Миллер, безмолвно умоляя ее о помощи.

— Кеннеди сказала, что введет нас в курс дела, когда вернется домой, — говорит она, спасаясь.

— В воскресенье вечером семейный ужин, — напоминает Райан. — Самое время привести ее, тебе не кажется?

— А вот и моя девочка.

Монти выходит из своего кабинета в коридор и смотрит на Миллер.

— Привет, папа.

Он протягивает руки для объятий, но Кай не отпускает ее.

Внимание Монти переключается на него.

— Правда?

— Что? — Тон моего брата слишком невинный, пока он держит в плену свою невесту.

— Я без проблем посажу тебя на скамейку запасных сегодня вечером.

Кай смеется.

— Это мой первый старт после объявления о моем уходе. Не думаю, что это понравится фанатам.

— Спроси меня, есть ли мне до этого дело?

Кай игриво закатывает глаза и отпускает Миллер.

— Где мой внук? — спрашивает Монти, обнимая свою дочь.

— Эмили из пекарни сегодня посидит с ним и Тейлор.

Из глубины толпы высовывается голова Рио.

— Эмили из пекарни, да? Она не замужем?

— Пожалуйста, прекрати.

Тон Зандерса вымученный.

Монти здоровается с нашими друзьями.

— Мне пора идти. — Он хлопает меня по плечу. — И тебе того же. Я хочу выиграть побыстрее. Позже начнется дождь, и я не хочу застрять в дождливой суматохе. Люблю тебя, Милли. Увидимся позже.

— Пока, папа.

Стиви поворачивает голову к Миллер.

— Что?

— Что?

Инди смотрит на Миллер так, словно не может поверить в то, что только что увидела.

— Твой папа сексуальный.

— Отвратительно.

Она скривилась.

— Как ни странно… — Рио поднимает бровь. — Я с ней согласен.

— У тебя горячий отец, Миллер, — говорит Стиви.

— Заканчивай с этим.

Зандерс пожимает плечами.

— Они не ошибаются. Я натурал, честное слово, но этот мужик просто красавчик.

— На этом разговор окончен. — Миллер снова поворачивается к Каю и целует его. — Люблю тебя. Удачи.

— Люблю тебя, детка.

Она обнимает меня.

— Я тоже тебя люблю, правда, чуть меньше, чем его.

— Всегда держит меня в узде.

— Кто-то же должен. — Она следит за тем, как остальная группа выходит из коридора, и когда Кай поворачивает к тренировочной комнате, она снова обращает внимание на меня. — Ты с ней не разговаривал?

— Конечно, говорил. Я просто не спрашивал ее, как прошло собеседование.

— А почему нет?

— Потому что я знаю, что она это сделала, а я отрицаю. Но я счастлив за нее, правда. Я просто хочу отпраздновать это, когда она скажет мне лично, потому что мы все знаем, что я сейчас не буду радоваться. Пока она не вернется домой, я буду погрязать в заботах, как маленькая сучка.

— Она сказала тебе, что Дин, по сути, свел ее со своим другом, который забрал ее из аэропорта? — Миллер пытается сдержать хихиканье. — Держу пари, тебе это понравилось.

— Да, она мне рассказала. Этот гребаный урод. Как будто я и так его не ненавижу.

Миллер наклоняет голову в сторону.

— Я знаю, что парни годами поливали тебя дерьмом из-за твоей влюбленности в нее, но я вижу это, Пэйтон. Я вижу, как ты смотришь на нее, и я вижу, как Кеннеди практически светится, когда она с тобой. Может, ваш брак и ненастоящий, но все остальное так очевидно. Не теряй надежды, ладно? Может, она даже не согласится на эту работу.

— Лучше бы она, мать твою, согласилась на эту работу.

Миллер хихикает, шлепая меня по руке.

— Иди, помоги своему брату получить победу в стартовом матче, забив пару бомб, ага?

— Я сделаю все, что в моих силах.

Я действительно постарался. Или, по крайней мере, лучшее, что я мог предложить сегодня. Но единственное, когда моя бита соединялась с мячом, это когда я пропускал несколько фолов или когда я бил слабый грунтовый мяч и оказывался в ауте задолго до того, как добирался до первого.

Меня дважды выбили из игры, и я не могу сказать, когда в последний раз мне было так хреново на поле. Но, клянусь Богом, каждый раз, когда звучала музыка моего выхода на поле, весь стадион словно издевался надо мной, напевая нашу свадебную песню, в то время как моя жена на другом конце страны получала работу своей мечты.

***

То небольшое пятнышко дождя, о котором беспокоился Монти, оказалось целой летней грозой.

Несмотря на мою дерьмовую игру, ребята одержали уверенную победу, закончив игру в основное время, так что у меня было достаточно времени, чтобы вернуться домой до начала непогоды. Как и мои друзья, которые пришли посмотреть игру, а также Коди, Трэвис, Монти, Миллер и Кай.

Я знаю это, потому что проверял каждого из них.

Единственный, от кого я ничего не слышал, — это тот, кому я позвонил в первую очередь.

Семь неотвеченных звонков ушли на голосовую почту, а я до сих пор не знаю, добралась ли Кеннеди до дома. Приземлился ли ее самолет. Добралась ли она до своей квартиры или до стадиона, где стоит ее машина. И я понятия не имею, добралась ли она до дома до того, как разыгралась эта дерьмовая погода.

Вместо этого я спрашиваю Миллер.

— Что-нибудь слышно от нее? — спрашиваю я, как только она отвечает.

— Пока нет. Я пыталась позвонить, но она не взяла трубку. Я знаю, что она приземлилась, потому что она написала сообщение, чтобы узнать, как идет игра во время восьмого иннинга.

— И что потом? Она доехала до своей машины на стадионе? Или она вернулась в свою квартиру? — Мой тон неистовый. — Почему она не отвечает?

— Может, она за рулем.

— Миллер.

— Черт, — тихо выдохнула она. — Я не то сказала.

— Я позвоню ей еще раз. Дай мне знать, если получишь от нее весточку.

Я вешаю трубку, прежде чем она успевает ответить, и пытаюсь дозвониться до Кеннеди в восьмой раз.

И снова она не отвечает.

Громкий раскат грома сотрясает мой дом, дождь бьет по окнам так сильно и быстро, что я едва слышу свои мысли.

Тревога пронизывает каждый мой нерв, не позволяя усидеть на одном месте. Я мечусь по гостиной, кухне, вхожу и выхожу из спальни, закатывая глаза от каждого пролетающего мимо дурацкого знака, над которым у меня сейчас нет сил смеяться.

Телефон звонит у меня в руке, и я быстро переворачиваю его, надеясь и молясь, что на экране имя Кеннеди.

Но это не так. Это Кай.

Мой большой палец нависает над зеленой кнопкой, чтобы ответить, но я не могу. Все, о чем я могу думать, — это тон его голоса и выражение его лица, когда мне было тринадцать лет, когда он пришел и сказал, что наша мама погибла во время шторма, который выглядел точно так же, как этот.

Я до сих пор помню запах пиццы, которую мы ели в тот вечер. Звук закрывающейся входной двери, когда полицейские уходили. Белье, сложенное на стуле в углу комнаты, которое мама велела мне сложить перед бейсбольной тренировкой, но я этого не сделал.

И я помню точную интонацию в голосе Кая, когда он рассказал мне, что с ней случилось.

Только по этой причине я не отвечаю.

Можете называть это иррациональным, сколько угодно. Я знаю, что это нелогично. Тревога не порождает рациональных мыслей. Она создает наихудшие сценарии, и признание этого не меняет того факта, что тревога овладевает всем моим телом и разумом, делая меня неспособным сосредоточиться на чем-то еще.

Кай снова звонит, и на этот раз я набираюсь смелости, чтобы ответить.

— Что случилось? — первое, что я спрашиваю.

— Ничего. Я просто звоню, чтобы узнать, как ты.

В окнах вспыхивает свет, когда в землю ударяет еще одна молния.

Я сажусь на диван, колени подпрыгивают.

— Что, черт возьми, со мной не так?

— Ничего. С тобой все в порядке.

— Кеннеди не отвечает.

— Она прилетела?

— Да. Она написала Миллер, когда игра еще продолжалась, что только что приземлилась.

— Хорошо. Хочешь, чтобы мы с Миллер проехали к ее квартире и проверили ее?

— Нет! Не садись в эту чертову машину.

— Хорошо. — Его голос успокаивает. Мой брат, опекун. Всегда заботится обо мне, когда я не могу сделать это сам. — Позвони ей еще раз.

— Прошло восемнадцать лет, Кай. Почему я не могу просто забыть об этом?

Он вздыхает на другом конце.

— Ты разберешься, как изменить ход своих мыслей, Пэйтон, но никто из тех, кто тебя знает, никогда не скажет тебе, чтобы ты просто смирился с этим. Если бы мама погибла в авиакатастрофе, никто бы не посчитал странным, что ты не любишь летать. Если бы мама умерла, утонув, никто не стал бы стыдить тебя за то, что ты боишься океана. Так чем же это отличается? Перестань быть строгой к себе и дай своему разуму немного милости, ладно?

Я замечаю, что мой носок создает на ковре один и тот же непрерывный узор, как будто ритмичное движение может отвлечь меня, успокоить.

— Я пытаюсь.

— Я нутром чую, что с Кеннеди все в порядке и она, скорее всего, оставила свой телефон где-нибудь в недоступном месте. Я знаю, что это простой ответ, но ничего страшного, что твой разум пока не позволяет тебе в это поверить. Когда-нибудь ты поймешь это, но ничего страшного, что сегодня не тот день.

Я киваю, хотя он меня не видит.

— Хорошо.

— Я люблю тебя. Позвони мне, если тебе что-нибудь понадобится.

— Люблю тебя.

Я кладу трубку и встаю с дивана. Пройдя по полному кругу своей гостиной, и набираю номер жены.

И снова она, черт возьми, не отвечает.

— Возьми трубку, Кен, мать твою, — бормочу я, чтобы никто не услышал.

В голове не возникает ни одной мысли, которая могла бы меня остановить, ни одного мгновения колебаний, когда я хватаю ключи от машины с кухонной стойки и направляюсь к входной двери.

Я запихиваю ноги в ботинки и распахиваю дверь в тот самый момент, когда лифт в холле останавливается на моем этаже.

Мой взгляд сразу же устремляется к ней.

Кеннеди стоит внутри, одежда полностью промокла насквозь, волосы прилипли к лицу, когда она пытается отдышаться. Эти чертовы Vans на ее ногах, но вода капает на пол лифта, когда она поднимает глаза и видит меня, наблюдающего за ней с порога моей квартиры, с ключами от машины в руках.

— Привет, — говорит она между тяжелыми вздохами.

Я выдыхаю впервые с тех пор, как началась эта проклятая буря.

Волна облегчения размером с цунами накатывает на меня, и мое тело физически оседает от напряжения. Но я не могу пошевелиться, ошеломленный тем, что она здесь. С ней все в порядке, и только когда она бежит ко мне по коридору, я понимаю, что все тревожные мысли начинают укладываться в голове.

Но все равно в моем вопросе:

— Какого черта ты здесь делаешь? — нет ничего мягкого или милого.

Она тяжело дышит, когда останавливается по другую сторону моей двери, вода заливает пол вокруг нее.

— Ты что, мать твою, приехала сюда на машине? — продолжаю я.

Она качает головой:

— Нет, — и это успокаивает меня лишь на мгновение, прежде чем она признается: — Я бежала сюда.

— Это восемь гребаных кварталов, Кеннеди.

— Да. Я в курсе.

Я чувствую, как снова начинаю напрягаться. Чувствую, как нервы вспыхивают, становятся хрупкими и слабыми. Неужели она не понимает, как опасно находиться на улице в такую погоду? Она промокла с ног до головы, возможно, заболеет из-за этого, и ей повезло, что по дороге сюда с ней не случилось чего-нибудь похуже.

Мой страх говорит за меня моим повышенным голосом.

— Какого черта ты это делаешь?

Ее плечи расправлены, в ее тоне нет колебаний, когда она говорит: — Потому что я не хотела, чтобы ты был один.

Ее слова снова сбивают меня с толку, постоянный всплеск страха, сопровождаемый резким понижением, выводит мои эмоции из-под контроля. Мои глаза мгновенно загораются. Горло сжимается.

— Не делай этого для меня, Кенни.

Мой голос срывается на ее имени.

— Я сама хотела. — Она качает головой. — Я не знаю почему. Я не знаю, когда это изменилось. Но ты всегда говоришь мне делать то, что мне приятно, и я никогда не чувствовала себя лучше, чем когда я с тобой.

Я резко вдыхаю, пытаясь успокоиться, стараясь не дать ей понять, как много для меня значит то, что, даже зная, что я буду в самом худшем состоянии, она здесь. Даже когда мой разум играет со мной, она подтверждает мои страхи.

Даже когда другие назвали бы меня неразумным, посмеялись бы над глупой летней грозой, она побежала, вместо того чтобы сесть в машину и проверить, как я.

Она протягивает руку, обхватывая мою, чтобы разжать мои пальцы. Они разжимаются, и в ее ладонь падают мои ключи от машины.

— Почему они у тебя?

— Потому что я не мог дозвониться до тебя, и мне нужно было убедиться, что с тобой все в порядке.

Она наклоняет голову, ее лицо смягчается. Она засовывает мои ключи в карман куртки, одновременно вытаскивая телефон. С него капает вода, и она вытирает экран, позволяя ему отображать мои бесконечные пропущенные звонки.

— Прости. Я не услышала его по дороге из-за дождя.

— Ты меня напугала.

Она качает головой, нахмурив брови, словно действительно не может понять, что кто-то беспокоится о ее благополучии. Что кто-то заботится о ней настолько, скучает по ней настолько, что садится в машину и приезжает проведать ее.

Раскат грома сотрясает всю мою квартиру, а последовавшая за ним вспышка молнии разрывается полосами на прекрасном лице Кеннеди.

Я стараюсь не обращать внимания ни на что, кроме нее, но не могу удержаться от легкого вздрагивания.

Кеннеди тянется вверх, ее маленькая ладошка обхватывает мою челюсть. Я накрываю ее своей, наслаждаясь ее прикосновениями и гордясь тем, как легко ей это дается.

— Позволь мне отвлечь тебя, — шепчет она.

2306.