25.

Кеннеди

Я проснулась от того, что на мне распростерся огромный мужчина ростом 6'4. Его ноги были между моими, а торс прижал меня к матрасу. Его голова лежала на моей шее, а рука была просунута под спину.

Я была человеческой подушкой для Пэйтона Мурмаера, и никогда еще не спала лучше.

Утром, когда я вышла к нему из душа, передо мной лежал экземпляр сегодняшней «Таймс» с кроссвордом, уже сложенным для меня. К нему прилагались кофе и пара поджаренных «Эгго».

Он чуть не обалдел, когда я сказал, что никогда раньше не ела «Эгго», но еще больше обалдел, когда я заикнулась о том, что не уверена, успею ли поесть до работы.

В детстве в моем доме жил повар, так что замороженная еда никогда не была вариантом. И пропустить завтрак сегодня тоже было нельзя. У Пэйтона странная склонность кормить меня, и я думаю, что это может быть моим недавно открытым языком любви. Потому что каждый раз он что-то делает со мной.

И вот я в его машине по дороге в аэропорт, оставляя то, что, как мне кажется, может быть тем, что я всегда искала.

Перед тренировкой мы поехали в мою квартиру, чтобы я могла собрать вещи и переодеться в другую одежду, и снова я оставила свою машину на поле и решила поехать с ним на пассажирском. Но большую часть поездки он молчал, полностью погрузившись в свои мысли.

Сегодня мы не целовались. Мы не прикасались друг к другу. Очевидно, что никто из нас не знает, что происходит при свете дня, и не помогло то, что, покинув его квартиру, мы все утро были на поле для воскресной тренировки, не имея возможности поговорить обо всем до того, как я отправилась на собеседование.

— У тебя есть все необходимое? — наконец спрашивает Пэйтон.

Сильная рука на руле, бейсбольная кепка надета задом наперед, и я представляю себе всевозможные вещи, которые он хотел бы сделать со мной, пока носит ее.

— Это всего лишь пара дней, — напоминаю я ему.

Он не отрывает глаз от дороги.

— Пара дней может многое изменить.

— Или я вообще могу не получить эту работу.

И я не должна рассматривать этот вариант. Это все, чего я хотела. Должность, о которой я мечтала. Город, в котором я бы с удовольствием жила.

Он бросает на меня мимолетный взгляд, а затем вновь сосредотачивается на дороге перед собой.

— У тебя все получится, Кенни. — Его тон полон ободрения, как будто это то, что, по его мнению, я ищу. — Если ты еще не знаешь, я чертовски горжусь тобой.

В горле мгновенно становится тесно. Невозможно сглотнуть.

Никто никогда раньше не говорил мне этого. Я получила высокий балл за экзамен на аттестат зрелости, а моя мама спросила меня, когда я назначу дату свадьбы. Я думала, что получила желаемую должность в Чикаго, а Коннор спросил, сколько раз в год он должен приезжать.

Мой голос смущенно смолк.

— Правда?

— Да, черт возьми. Даже когда я тебя не знал, в тот первый день, когда я услышал тебя с доктором Фредриком, ты меня так впечатлила. Мне не нужно говорить вам, как мало женщин в профессиональном спорте, а ты добилась своего, Кеннеди. Если ты еще не поняла… — Он смеется про себя. — . Я твой большой поклонник.

Пэйтон подъезжает на своей машине к обочине у терминала номер два и ставит ее на стоянку. Наконец он отстегивает ремень безопасности и полностью поворачивается ко мне лицом.

— Иди туда, покажи свой большой мозг и будь собой. Не может быть, чтобы они не полюбили тебя так же, как я… — Он останавливает себя.

Мои глаза расширяются, и он отражает их в зеркале.

— Живи, смейся, любя себя, — заканчивает он. — Так, как я живу, смеюсь, люблю тебя.

Он говорит это так уверенно во второй раз, но это все равно не имеет ни малейшего смысла. Несмотря на это, я не могу удержаться от смеха.

— Ты живешь, смеешься, любишь меня?

— Боже, чертовски сильно.

Машина наполняется нашим дружным смехом, и какая-то часть меня хочет остаться здесь на весь день, в этом пузыре, где есть только он и я. Не думать о своей карьере, над которой я упорно трудилась, не зацикливаться на том, что этот брак фиктивный, и не беспокоиться о том, что, несмотря ни на какие другие чувства, в следующем сезоне я не буду работать на «Воинов».

Потому что это факты. Независимо от того, получу я эту работу или нет, мое время в Чикаго закончилось. Пэйтон согласился исправить нашу пьяную ошибку в течение одного бейсбольного сезона. Но не на вечность.

— Ты собираешься разгадывать кроссворд в самолете?

— Это мой план.

— Знаешь, мне всегда было интересно, но я никогда не спрашивал. Зачем ты разгадываешь их каждый день?

Я пожимаю плечами.

— Когда я была младше, родители не уделяли мне много внимания. Я была единственным ребенком, и мне было скучно до безумия. Но мой отец каждое утро привозил Таймс, чтобы почитать деловой раздел, и я стала воровать кроссворд, чтобы занять себя. Я чувствовала себя не так одиноко, когда мои мысли были заняты, понимаешь?

Пэйтон нахмуривает брови, как будто ему неприятен этот ответ.

— И ты все еще так себя чувствуешь? Ты делаешь это, потому что тебе одиноко?

— Наверное, да. — Я сухо рассмеялась. — Но, наверное, о чем-то говорит тот факт, что я не закончила ни одного за последние недели?

Его улыбка становится гордой.

В окно стучат, и мы оба пугаемся.

— Продолжайте движение, — говорит охранник.

Машины снуют туда-сюда вокруг нас, и мне пора уходить.

Выражение лица Пэйтона снова меняется, и я ценю в нем то, что его легко прочитать. Он носит свои эмоции на рукаве, и ясно, что он не хочет, чтобы я уходила. Но, несмотря на это, он знает, что я должна, поэтому он выходит из машины, открывает багажник и достает мой чемодан. Я присоединяюсь к нему, стоя на обочине, а он — на асфальте. Разница в росте все равно не помогает.

— Значит, скоро увидимся.

Его слова ровные, безэмоциональные, бесстрастные.

Я могу видеть это насквозь. Он не хочет, чтобы ему причинили боль.

— Через пару дней.

Он приподнимает кепку и проводит ладонью по волосам, прежде чем надеть ее.

— Веселись. Будь осторожна. Пей воду.

— Хорошо, мам.

— Не забывай обо мне, — добавляет он с ноткой юмора, но его дразнящая ухмылка быстро сходит на нет.

Я бы не смогла, даже если бы попыталась.

— Завтра перед игрой, если Сандерсон будет забинтовывать твои запястья, убедись, что он делает это так, как я тебе показывала. Потому что иногда он делает это слишком туго. Если тебе нужно, свяжись со мной по сети перед игрой, я смогу его проинструктировать…

Пэйтон снова дразняще ухмыльнулся.

С тех пор как я начала заниматься с «Воинами», я не пропустила ни одной игры или тренировки и испытываю серьезное чувство страха, зная, что завтрашняя вечерняя игра станет первой без меня.

— Уверен, он справится, — поправляю я.

— Он не ты, это точно. Тебя будет не хватать, Кенни, и не только мне. Ребята тоже будут скучать по тебе завтра в клубе.

— Не забывай обо мне, — повторяю я его слова.

— Я бы не смог, даже если бы попытался.

— Эй! Уходите. — Это тот же охранник, что и раньше. — Это зона высадки. Уберите отсюда свою машину.

— Я должна…

Я показываю большим пальцем через плечо, жестом указывая на зону сдачи багажа.

Он кивает в знак согласия, но ничего не говорит.

— Хорошо. Значит, скоро увидимся?

Он снова кивает.

— Через пару дней.

Молчание неловкое, никто из нас не знает, что делать, поэтому я поворачиваюсь на каблуках и иду к выходу, волоча за собой чемодан.

Может, у меня и нет конкретных ответов на вопрос, что между нами происходит, но уж точно не это.

Когда я оборачиваюсь, Пэйтон опускает голову, засунув руки в карманы, и огибает машину со стороны водительской двери.

— Пэйтон! — кричу я, чтобы остановить его.

Когда он поднимает голову и смотрит на меня, в его взгляде столько надежды.

— Знаешь, чего я никогда раньше не делала? Один из тех длинных, прощальных поцелуев в аэропорту.

Он пытается сдержать улыбку.

— Правда?

— Я бы хотела сделать еще один поцелуй, если ты не против.

Он покачивает головой вперед-назад в притворном раздумье.

— Я не знаю.

— Давай, Мурмаер. — Мой тон дразнящий. — Подыграй мне.

Его голова откидывается назад в смехе, и он бежит ко мне. Я встречаю его на полпути, бросая свой чемодан ради него.

Его руки обхватывают мою челюсть, а его губы прижимаются к моим в медленном, всепоглощающем поцелуе. Мягкие губы, но твердые и властные. Я полностью подвластна его чарам, когда мой рот раздвигается, позволяя его языку скользить по моему.

И тогда я стону ему в ответ. На публике. Я прислоняюсь к нему. На публике. Я выгибаюсь, как будто есть способ стать ближе к нему. Мои руки обхватывают его лицо, притягивая его к себе.

Одна его рука спускается к моей шее, обхватывая ее, а другая скользит вниз и гладит мою задницу. Прямо здесь, перед аэропортом.

Полностью контролируя мое тело, он наклоняется, погружая меня в себя, как будто мы снимаемся в каком-то чертовом фильме из серии Lifetime, и все равно его рот не покидает мой.

Мы выпрямляемся, не теряя контакта, и когда мои руки обхватывают его плечи, он выгибается назад, поднимая меня на ноги. Когда мои пальцы проникают в его волосы, кепка Пэйтона падает на землю, но это не останавливает нас.

Кажется, рядом с нами кто-то свистит, но я не обращаю на это внимания. Все мое внимание сосредоточено на человеке, по которому я буду скучать больше, чем по нормальному, в течение следующих сорока восьми часов. Человек, которого, как мне казалось, я терпеть не могла на протяжении всего времени, что я его знаю.

Я ошибалась.

Он овладел мной. Я едва прикасалась к Коннору, когда мы были вместе, и никогда на людях. И вот я здесь, как неконтролируемый возбужденный подросток, с парнем, за которого я по пьяни вышла замуж в Вегасе.

— Проклятье, — говорит кто-то рядом с нами.

Это окончательно прерывает момент, и наши рты разъединяются. Мы оба задыхаемся и пытаемся отдышаться, когда наше внимание переключается в сторону, и мы обнаруживаем того самого охранника, который наблюдает за нами.

— Дайте угадаю, — говорит он. — Молодожены?

— Да. — Пэйтон смеется. — Что-то вроде этого.

Он ставит меня на ноги. И когда он нагибается, чтобы подобрать с земли свою отброшенную кепку, он постукивает ею, молча поддразнивая меня за то, что я постоянно ношу обувь, в которой мы поженились.

— У тебя все будет отлично, Кенни. Не пропусти свой рейс. — Он надевает мне на голову свою кепку. — Это чтобы ты меня не забыла.

Я поправляю ее, чтобы она не упала.

— Не смогла бы, даже если бы пыталась.

***

— А это тренажерный зал.

В зале стоят безупречные современные тренажеры. Полотенца аккуратно сложены и готовы к завтрашнему дню. Логотип Сан-Франциско красуется на каждой свободной поверхности, поэтому невозможно не узнать, чьей команде принадлежит эта комната.

— Здесь находится сауна и парная, — говорит Джош. — Все, что у нас есть, предназначено как для команды, так и для персонала, так что, когда ты официально переедешь сюда, чувствуй себя как дома. Руководство хорошо относится к своим сотрудникам.

Джош был координатором поездок в команде Дина в Атланте, но теперь работает в Сан-Франциско. Я помню, как Дин упомянул, что будет рад показать мне все вокруг, но я не планировала, что мой сводный брат будет координировать его работу, а также встречать меня из аэропорта.

— Все так… красиво. Разве это слово странно использовать, говоря об оборудовании для спортзала?

Он хихикает.

— Вовсе нет. Я полностью согласен. Владельцы построили эту арену менее пяти лет назад, так что все практически новое. Все, что тебе нужно, они тебе достанут. Если у тебя выйдет из строя оборудование, они заменят его на следующий день. Это действительно лучшая компания для работы. Люди уходят из других команд и получают понижение в должности, только чтобы работать здесь.

Джош выводит нас из тренажерного зала в зал медицинской подготовки.

Это абсолютное совершенство. Мечта медицинского работника. Организованно и чисто, есть все, что может мне понадобиться. Мой взгляд зацепился за кабинет в углу. На табличке, прикрепленной к двери, напечатано имя доктора Трэна, а под табличкой — его должность: руководитель отдела здоровья и оздоровления.

— И это будет твой новый офис, — заявляет Джош.

Он не говорит «возможно».

Он не добавляет «если ты получишь работу».

Он говорит об этом так, как будто мне уже предложили эту должность.

— Доктор Трэн занимается с игроками, или он в основном выполняет офисную работу и консультирует, когда это необходимо?

Это то, что мне нужно знать перед завтрашним собеседованием. Я не уверена, что смогу согласиться на эту должность, если в ней не будет гибкости, которая позволит мне заниматься любимым делом.

— О, его там почти нет. У него есть офис-менеджер, который выполняет большую часть бумажной работы. Кэндис замечательная. Она возьмет на себя все обязанности менеджера, но да, доктор Трэн очень активно работает в тренировочном зале и на поле во время игр.

— То, как ты о нем говоришь… Он звучит как прекрасный доктор.

— Да. Он проработал здесь двадцать шесть лет, и его будет не хватать. Но я знаю, что он с нетерпением ждет завтрашней встречи с тобой.

— Я с нетерпением жду встречи с ним. Он будет участвовать в собеседовании?

— Да, он участвовал во всех. Насколько я слышал, ты третья и последняя.

Какая-то часть меня хочет выведать у Джоша все подробности о других претендентах. Кажется, он знает немного обо всем, что здесь происходит, но я воздерживаюсь. Я знаю, что могу предложить в плане опыта и образования, и если я не получу эту работу, то только потому, что не подхожу.

Поэтому я спрашиваю:

— А доктор Трэн и остальные члены комиссии по найму знают, что я женщина?

Джош замирает на месте, совершенно сбитый с толку.

— Конечно, знают.

Облегчение захлестывает меня.

— Пойдем, — говорит он. — Я хочу показать тебе свой любимый вид на весь стадион.

Я следую за ним к лифту и по нескольким коридорам. Мы снова проходим мимо здания клуба, которое является самым красивым из всех, что я когда-либо видела. Логотип команды расположен по центру, а раздевалки освещены по отдельности. Экипировка игроков уже ждет их на завтрашней игре, несмотря на то что сегодняшняя игра закончилась всего несколько часов назад.

Он снова открывает передо мной дверь, и как только я вхожу в комнату, то сразу понимаю, что он имел в виду, говоря, что это лучший вид в здании. Возможно, это лучший вид во всем Сан-Франциско.

— Ни хрена себе, — слышу я от себя, завороженная сверкающей водой залива за трибуной.

Лодки стоят вдоль пристани, а табло… Господи, никогда не думала, что потеряю дар речи из-за проклятого табло. Солнце начинает заходить, отбрасывая на воду теплые янтарно-розовые отблески.

Я могла бы привыкнуть к этому. Я могла бы представить, что буду работать здесь, проводить здесь большую часть своих дней. Это, наверное, самый красивый стадион во всем бейсболе.

Но у него нет такой истории, как у стадиона в Чикаго. Здесь нет легендарного табло, сделанного вручную, или печально известного кирпича, увитого плющом. У него нет красного табло снаружи и лучших болельщиков в мире. И даже не стоит говорить о хот-догах.

В Сан-Франциско нет людей — команды, Миллер, Монти, а главное, нет Пэйтона. Но, с другой стороны, здесь нет и доктора Фредрика.

И что он может предложить мне, кроме потрясающего стадиона и ультрасовременного оборудования, — это работу, к которой я стремилась всю свою взрослую жизнь. Такие возможности выпадают нечасто, если вообще выпадают, и я не собираюсь отбрасывать их из-за того, что вдруг поняла, что испытываю чувства к мужу.

— Ты готова к завтрашнему собеседованию? — спрашивает Джош с моей стороны.

— Думаю, да. Хотя я немного нервничаю. В последний раз, когда я приходила на собеседование, все закончилось не лучшим образом.

— Что ты имеешь в виду?

Я отмахнулась от него.

— Длинная история.

— Ну, тебе незачем нервничать. Ты практически в выигрыше. Медицинская команда говорит о тебе всю неделю, и ты единственная, кого выбрал доктор Трэн.

Это заслуживает моего внимания.

— Правда?

Улыбка Джоша искренняя.

— Правда.

Кивнув, я переключила внимание на стадион перед собой. Я могу это сделать. Все, чего я когда-либо хотела, может стать моим завтра.

Он прочищает горло.

— Извини, если это не к месту. Я заметил кольцо на твоем пальце. Дин дал мне понять, что ты не замужем, поэтому я надеялся пригласить тебя сегодня на ужин, но…

Я не подумала о том, что мне не придется надевать обручальное кольцо, если я не захочу. Здесь нет никого, кого я должна в чем-то убеждать.

— Я замужем, — просто говорю я.

— Опять же, я не хочу показаться слишком бесцеремонным, но это серьезно? Ты же переезжаешь через всю страну и все такое.

Я поднимаю бровь, а он поднимает руки в знак капитуляции.

— Слишком серьезно. Понятно.

Я хихикаю, чтобы снять напряжение.

— Не слишком, но я также не знаю, как на это ответить. И даже если бы я была одинока, последнее, что я должна делать как единственная женщина в штате, это идти на свидание с потенциальным новым коллегой, но я польщена, что ты спросил.

— Я понимаю. Когда я устроился на эту работу и уехал из Атланты, мы с моей бывшей женой оба знали, что все кончено. Для нас это был способ создать дистанцию и окончательно завязать. Поэтому я не был уверен, что для тебя это то же самое.

Я качаю головой:

— Нет. Я не знаю, что происходит в нашей ситуации, но я знаю, что это не так.

— И кстати, — продолжает он, — ты будешь здесь не единственной женщиной. Я даже не могу сказать, сколько женщин работает здесь в штате.

Я вздрагиваю от этого.

— Правда?

— О да. Удачи тебе попасть в женский туалет на этаже клуба. Там постоянная очередь.

2798.