19.

Кеннеди

— Один из наших старых координаторов по выездным играм, Джош, сейчас работает в Сан-Франциско, — говорит Дин. — Я попросил его узнать что-нибудь разузнать о твоем предстоящем собеседовании, и, судя по тому, что он слышал в клубе, ты — их лучший кандидат.

Я выпрямляюсь в своей припаркованной машине, прижимаю телефон к уху, по которому разговариваю с братом.

— Подожди. Правда?

— Да. По-видимому, на данном этапе осталось провести собеседование только с тремя людьми. Так что все хорошо. Можешь радоваться, Кеннеди.

— Ну, да, я хочу радоваться этому, но после того, что произошло в мой первый день в Чикаго, когда мне отменили мое предложение, я ничему не поверю, пока мое имя не появится на двери моего собственного кабинета.

Кабинета, которым я, несомненно, буду пользоваться реже, чем наш нынешний главный врач. Я продолжу заниматься спортивной медициной, а не просто буду учить всех, как это делать.

— Я попросил Джоша замолвить за тебя словечко. Тебе стоит встретиться с ним, когда будешь приходить на собеседование. Он классный. Разведенный. Лет тридцати пяти. У него дерьмовый вкус в моде, но, думаю, ты можешь это исправить.

— Дин, — выдавливаю я из себя смешок. — О чем ты говоришь? Я замужем. — Почему, черт возьми, я это сказала? Почему, черт возьми, я так подумала?

— Да… — медленно произносит он в замешательстве. — Но ты разведешься, как только получишь новую работу. Джош — хороший парень. Думаю, он тебе понравится. Ты должна позволить ему показать тебе клуб, когда поедешь туда.

Я откидываюсь на спинку сиденья, откидывая голову на подголовник.

— Да. Да, ты прав. Я позвоню ему, когда буду в городе.

Не отрывая взгляда от парковки для игроков в «О'Хара Интернэшнл», я жду, когда подъедет машина Пэйтона.

— Я считаю дни до того момента, когда ты получишь эту работу и сможешь, наконец, подать этому гребаному придурку документы на развод.

— Дин, — вздрагиваю я. — Не говори о нем в таком тоне.

— Кеннеди, — недоверчиво смеется он. — Сколько раз ты говорила гадости об Пэйтоне Мурмаере в прошлом?

— Да, но он мой муж. Я могу говорить гадости сколько угодно, но это не значит, что ты можешь.

— Господи. Какая ты сегодня обидчивая.

— Я не обидчивая. Я просто переживаю из-за твоей странной ненависти к моему мужу. Ты его даже не знаешь. Что он тебе сделал?

— Он просто… — Дин колеблется. — Мне просто не нравится этот парень. Они с братом…

— Хорошо относятся друг к другу? — заканчиваю я за него. — Это твоя проблема? Что они были только друг у друга, и в семье у них все еще лучше, чем у нас?

Дин выдыхает на другом конце провода.

— Почему мы вообще об этом говорим? Это, черт возьми, не имеет значения.

— Имеет для меня. В настоящее время он присутствует в моей жизни, а ты мой сводный брат. Было бы неплохо, если бы вы двое относились по-доброму друг к другу.

— Ключевое слово здесь «в настоящее время». Давай не будем об этом говорить, и как только вы официально разойдетесь, мы сможем просто притвориться, что этого никогда не было.

Таков был мой план, когда я согласилась на все это, только теперь я не знаю, как мне забыть обо всем, что произошло.

Я чертовски уверена, что не смогу забыть о прошлой ночи.

Кстати, о мужчине, за которым я замужем. Пэйтон подъезжает и паркует свой внедорожник прямо перед моим, его мальчишеская улыбка сияет сквозь лобовое стекло, когда он видит, что я его жду.

— Кстати, о том, чье имя нельзя называть. — Я беру ключи и надеваю солнцезащитные очки, прежде чем открыть дверцу со стороны водителя. — Он здесь. Мне пора идти.

— Напомни ему, как сильно я его ненавижу, хорошо?

— И ты думаешь, что это я сегодня слишком обидчивая? В твоей голове этот парень живет постоянно. Я поговорю с тобой, когда ты будешь вести себя не так по-идиотски.

Я вешаю трубку и выскальзываю из машины.

Мой желудок сжимается, когда я вижу Пэйтона, странное трепетание, которое заставляет меня чувствовать себя в равной степени больной и взволнованной. Воспоминание о том, как он двигался в моей руке, как он, задыхаясь, шептал мне на ухо мое имя прошлой ночью, когда кончал, — это все, о чем я могу думать, пока он обходит капот своей машины и встречает меня у двери моей.

— А вот и моя супруга.

— Это что-то новенькое.

— Мы женаты уже больше месяца. Я подумал, что, учитывая недолговечность всей этой истории с браком, нам, вероятно, пора выйти из стадии молодоженов.

У него такая понимающая улыбка на губах, такой глупый блеск в глазах, который говорит о том, что он доставляет мне неприятности. Но от этого напоминания у меня защемило в груди, как будто я не знала, что всему этому когда-нибудь придет конец. Как будто не я придумала это.

— Прости, что опоздал. — Положив руку мне на плечи, он притягивает меня к себе, прижимаясь губами к моей макушке самым непринужденным образом. Как будто мы всегда это делали. Как будто мы будем делать это вечно. — Мне пришлось заскочить в магазин на углу квартала. Я не был уверен, что у тебя хватит времени купить новый выпуск утром, учитывая, что ты засиделась допоздна и все такое.

Он пару раз вздергивает брови, как гребаный придурок, прежде чем развернуть газету, зажатую у него под мышкой, и вручить мне сегодняшний выпуск «Нью-Йорк Таймс».

— Я слышал, что субботнике выпуски самые трудные, так что просто дай мне знать, если тебе понадобится помощь.

Я выдавливаю из себя смешок, сквозь слезы, потому что это безумно мило с его стороны — думать обо мне, не умоляя его об этом.

— Ты когда-нибудь разгадывал кроссворд? — спрашиваю я, вместо того чтобы изливать свою благодарность.

— Нет. Я сам больше люблю подбирать слова.

Открыв багажник, он достает мою сумку с заднего сиденья, таща за собой обе наши сумки, и мы направляемся через терминал частного аэропорта, мимо службы безопасности, к самолету команды, стоящему на взлетно-посадочной полосе.

Это вошло у нас в привычку с начала сезона. Мы встречаемся на парковке и вместе поднимаемся на борт. Риз еще не добралась до самолета раньше нас, но мы не хотели рисковать, появляясь порознь и вызывая вопросы.

— Пэйтон, — начинаю я, когда он передает наш багаж одному из парней, стоящих в очереди, чтобы тот отнес его в салон самолета. — Почему вы с Дином так ненавидите друг друга?

— Думаю, будет лучше, если ты спросишь самого Дина.

— Я пыталась. Он не хочет рассказывать мне, что произошло.

Пэйтон издает смешок.

— Конечно, он не хочет тебе рассказывать. Парень просто чертов придурок, но как бы он ни был мне неприятен, он тебе небезразличен, так что я не буду пытаться изменить твое мнение о брате.

У подножия лестницы я останавливаюсь и смотрю на него снизу вверх.

— Я бы хотела, чтобы ты мне рассказал, но ладно.

— Хорошо.

Слегка сжав мою шею сзади, Пэйтон жестом показывает мне подниматься по лестнице первой. Мы прибываем на посадку немного позже, чем обычно, и когда я заворачиваю за угол и оказываюсь лицом к проходу, девяносто процентов мест уже занято.

К счастью, у нас есть несколько распределенных мест, особенно для персонала в первых рядах, так что мое свободное место ждет меня рядом с Сандерсоном.

Монти и его сотрудники сидят в первом ряду, а за ними следует команда владельцев, где… Черт.

Риз уже на борту, сидит в третьем ряду. Сшитая на заказ юбка-карандаш, высокие каблуки и идеально уложенные светлые волосы. Она улыбается мне, но, когда она оглядывается по сторонам, не замечая Пэйтона, на ее лице читается легкое замешательство. Ведь я должна была приехать с ним. Потому что мы живем в одной квартире. Потому что мы счастливы в браке.

Я замираю на месте, прямо в передней части самолета, не сводя с нее глаз, когда Пэйтон выскакивает из-за угла и врезается мне прямо в спину.

— Черт, Кеннеди. — Он обхватывает рукой меня сзади за талию, чтобы я не упала. — Я чуть не сбил тебя с ног. Чего ты ждешь?

Большим пальцем Пэйтон гладит меня по бедру.

Хорошо. Теперь все выглядит неплохо.

Я не двигаюсь, и он, должно быть, чувствует мою нервозность, потому что тут же опускает руку.

Но я не нервничаю из-за его прикосновений. Я очень быстро привыкаю к его прикосновениям. Мне так хочется его прикосновений.

Поэтому я поворачиваюсь, пытаясь взглядом показать, что Риз здесь, что за нами наблюдают, и именно из-за этого я нервничаю. Так что, если бы он мог подыграть мне прямо сейчас, это было бы здорово, но Пэйтон ничего не понимает.

— Что не так? — он спрашивает достаточно громко, чтобы его услышали в первых рядах. — Ты хорошо себя чувствуешь?

Парни иногда бывают бестолковыми.

Я беру ситуацию под свой контроль, вкладываю свою руку в его, переплетая наши пальцы прямо на глазах у всей команды и персонала.

Пэйтон расслабляется, его губы растягиваются в улыбке, когда он смотрит на меня сверху вниз. Он проводит большим пальцем по тыльной стороне моей ладони, прежде чем поднести ее к губам и быстро поцеловать.

— Эй, — говорит он, прежде чем поцеловать меня еще раз.

Это, конечно, мило, но все это напоказ, и я не уверена, что он это замечает.

Я наблюдаю, как его взгляд перемещается с моего лица на людей вокруг нас. И тут он замечает, что Риз следит за нами с третьего ряда. Пэйтон тут же улыбается, осознавая, что это за момент на самом деле.

Его взгляд блуждает по самолету, когда он складывает все воедино, и я отчетливо вижу, как его осеняет. Он выглядит опустошенным, как будто думает, что я держу его за руку не потому, что сама этого хочу, а потому, что это нужно другим.

Не то чтобы я не хотела, но дело совсем не в этом.

Пэйтон откашливается, отводит взгляд от остальных и, взяв меня за руку, ведет к моему месту.

Я проскальзываю на место рядом с Сандерсоном, и, что совсем не похоже на Пэйтона, он даже не замечает, что рядом со мной мой коллега.

Пэйтон всегда выражает признательность персоналу, будь то в самолете, на поле или даже на вечеринке команды.

Но сегодня он ни с кем не разговаривает. Он просто быстро целует меня в щеку, явно для посторонних, и оставляет на моем месте, прежде чем отправиться в хвост самолета.

Краем глаза я замечаю, как доктор Фредрик закатывает глаза.

— С Мурмаером все в порядке? — тихо спрашивает Сандерсон, стоя рядом со мной.

— Вообще-то, я не уверена.

Надев наушники, я достаю телефон, чтобы узнать, но мне требуется время, чтобы найти имя Пэйтона.

Потому что он изменил свою контактную информацию.

Я: Ты украл мой телефон прошлой ночью и сменил имя?

Лучший муж в мире: Я буквально понятия не имею, о чем ты говоришь.

Я: Все в порядке?

Лучший муж в мире: Да.

Ложь

Я: Что случилось?

Лучший муж в мире: Ничего. Просто на минутку забыл о нашем плане. Теперь все хорошо. Я вспомнил.

Я: Ты выглядел расстроенным.

Лучший муж в мире: Все хорошо. Как и всегда.

Я: Пэйтон.

Лучший муж в мире: Просто устал. Долго не мог заснуть, если ты правильно помнишь;) Собираюсь поспать в полете. Увидимся позже.

***

Раскат грома сотрясает наш гостиничный номер, и если бы я уже не лежала без сна, этот звук вырвал бы меня из сна.

Летняя гроза не сопровождается дождем, только громкими раскатами и яркими вспышками света, но, находясь в безопасности, приятно наблюдать, как молния освещает горизонт Миннеаполиса.

Пэйтон всего в нескольких метрах от меня, на полу, а я лежу в комфорте этой огромной кровати и все равно не могу найти покоя.

Я понятия не имею, почему он все еще спит на полу. После прошлой ночи, мне казалось, что спать в одной постели теперь — это само собой разумеющееся. Я сказала ему, что он может переночевать здесь, если хочет, но он отказался, и я понятия не имею, что мне сказать, чтобы заставить его передумать.

В голове у меня все еще не прояснилось, я до сих пор не могу до конца квалифицировать прошлую ночь как тренировку. Может быть, он знает. Может, он знает, что я не готова к большему, потому что все еще не могу прийти в себя от того, что Пэйтон заставил меня кончить, просто потирая меня своим телом.

Что, черт возьми, я делаю?

Высовывая одну ногу из-под одеяла, я переворачиваюсь на спину, когда снаружи вспыхивает еще одна молния, освещая пространство ровно настолько, чтобы я могла увидеть, как Пэйтон встает на ноги и расхаживает по комнате.

Это странно. Судя по тому, как тихо у нас в комнате, я могла бы поклясться, что он проспал всю грозу. Я так и не услышала, как он проснулся.

Снова раздается раскат грома, и я вижу, как все его тело вздрагивает от этого звука. Он зажмуривается, а губы дрожат от судорожного выдоха.

Я молчу. Не даю понять, что проснулась, разглядывая его теперь, когда мои глаза привыкли к темноте.

Я просто наблюдаю.

Его совершенно растрепанные волосы. Обнаженная грудь, вздымающая с пугающей скоростью. Босые ноги несут его по комнате молча.

Пэйтон проводит большим пальцем по экрану телефона, прежде чем передумать нажимать на него. Он опускает руку и продолжает ходить, ступая по ковру у двери, но когда ударяет еще одна молния, он без колебаний достает телефон и звонит.

Пэйтон сжимает и разжимает свободную руку. Он подпрыгивает на носках, его нервная энергия ощутима даже с кровати, с которой я наблюдаю.

— Я тебя не разбудил? — шепчет он, с облегчением закрывая глаза, услышав, кто на другом конце провода.

У меня что-то сжимается в животе, когда я вижу этого уверенного в себе мужчину таким измотанным, и понимаю, что он позвонил кому-то, чтобы успокоиться.

Но это не ревность. Определенно не ревность.

— Ты в своем номере в отеле?

В номере в отеле? В этом отеле?

В моей голове проносится образ Коннора. Сколько раз он убегал к моей сводной сестре, когда думал, что я сплю? Когда мы были на семейных мероприятиях, он ускользал в комнату Мэллори посреди ночи?

Неужели Пэйтон поступит также? Планирует ли он проникнуть в чью-то комнату?

— И ты никуда не собираешься уходить? — продолжает он. — Да, я знаю, что сейчас середина ночи, Кай, но ты ведь не выйдешь из своей комнаты, верно?

Кай.

Меня переполняет невероятное облегчение.

— А Макс и Миллер? Я не знаю, какая сейчас погода в Чикаго. — Он замолкает, прислушиваясь. — Ладно, а Монти, он спит, верно? Я никуда не пойду. — Кивнув, он перестает расхаживать по комнате, слушая, что говорит его брат на другом конце провода. — Да, Кеннеди здесь. Она спит. Со мной все будет в порядке. Мне еще нужно позвонить Трэвису и Коди. Хорошо. Ты можешь написать мне после того, как поговоришь с ними? Да. Да, я знаю. Логически я это понимаю, Кай, но в данный момент я не могу мыслить рационально. — Еще одна пауза. — Спасибо, брат. Я тоже тебя люблю. Увидимся утром.

Он вешает трубку, одновременно опуская голову, дыхание становится чуть более ровным.

Что, черт возьми, происходит?

Пэйтон поворачивается в мою сторону, и я быстро закрываю глаза, прежде чем он замечает, что я смотрю на него. Несколько мгновений спустя пол скрипит, а кровать прогибается. Я осторожно приоткрываю один глаз и вижу, что он сидит на краю матраса, упершись локтями в колени и повернувшись спиной ко мне.

— Что, черт возьми, со мной не так? — бормочет он себе под нос.

Я смотрю на его спину, на то, как напрягаются его мышцы. Он проводит ладонью по голове, убирая волосы с лица, прежде чем снова опуститься и опереться на локти. Он остается в таком положении некоторое время. Не двигается. Просто сидит.

Я бы хотела, чтобы он подполз ко мне. Может, он понял, что я проснулась, и хочет сказать мне, что происходит. Но большая часть меня надеется, что он снова ушел на пол, потому что я понятия не имею, чем ему помочь? Я никогда никого не утешала. Я холодная, вот что всегда говорил Коннор. Я понятия не имею, как помочь Пэйтону.

Я не хочу быть с ним холодной. Я просто не знаю, как вести себя по-другому. С ним я чувствую себя уязвимой, как будто он видит меня всю, когда никто другой даже не пытается заглянуть.

Телефон Пэйтона звенит от сообщения. Он читает его, издает еще один вздох облегчения, затем бросает на пол, где стоит его импровизированная кровать.

Он снова поворачивается ко мне, но на этот раз не смотрит мне в лицо. Он находит мою ногу, не прикрытую одеялом, протягивает руку и кладет ладонь мне на лодыжку, нежно проводя большим пальцем по ней.

Он, кажется, немного успокоился, и когда комнату сотрясает очередной раскат грома, на этот раз Пэйтон не вздрагивает.

В каком-то смысле это иронично. Я обычно избегаю физического контакта, но именно это удерживает его от того, чтобы сделать то же самое.

Он сидит на месте, на мгновение удерживая мою ногу, прежде чем слегка сжать ее и встать с матраса, опускаясь обратно на свою кровать на полу.

Я не хочу, чтобы он уходил. Думаю, я хочу, чтобы он остался. Я хочу, чтобы с ним все было в порядке. Я хочу быть той, кто убедится, что с ним все в порядке. Да, похоже, что так поступил бы любой, у кого есть отношения. Это было бы хорошим уроком, если бы я почувствовала необходимость рассказать об этом самой себе.

Но, по правде говоря, меня не волнует, как научиться утешать кого-то еще. Я просто хочу утешить его.

Комнату сотрясает еще один раскат грома, а затем раздается шорох одеял — Пэйтон поправляет их на полу.

Я вскакиваю с кровати прежде, чем успеваю хорошенько подумать.

Пэйтон прижимается к полу, скрестив руки на груди.

— Кенни, — шепчет он, когда видит меня, как будто в этой комнате кто-то еще спит, и ему нужно соблюдать тишину. — Почему ты не спишь?

— Не мог уснуть.

Он быстро садится, а я стою у его ног.

— Ты в порядке?

— А ты?

Его беспокойство улетучивается, голос становится еще мягче, а внимание рассеивается.

— Я не хотел тебя будить.

— Что происходит?

Он качает головой, прежде чем откинуться на единственную подушку на полу.

— Уже поздно, Кеннеди. Поспи немного. Пожалуйста. — Он снова поворачивается спиной к кровати, лицом к стене.

Я смогу. Мои инстинкты кричат о том, чтобы лечь рядом с ним.

Делай то, что тебе нравится.

Слова Пэйтона эхом отдаются у меня в ушах, когда я отползаю на расстояние полу метра между ним и стеной, поворачиваясь к нему лицом.

— Черт, Кен. Я не хочу, чтобы ты лежала на полу.

— Ты на полу, так почему я не могу быть тоже?

— Потому что ты моя жена.

Слова звучат резко, как будто он забыл, что, хотя формально мы сейчас женаты, довольно скоро мы разведемся.

Он поднимает голову, призывая меня поднять свою, только для того, чтобы подложить мне под голову свою единственную подушку, оставив себя без нее.

Затем он снимает с себя одеяло и накрывает меня.

— Пэйтон, что происходит?

Он качает головой.

— Пожалуйста, забудь, что ты что-то видела. Я не позволяю людям видеть меня таким.

Я могу подтвердить это. Я никогда не видела его таким. Измотанным. Взволнованным. Не улыбчивым.

Его обнаженная грудь прямо передо мной, и я хочу прикоснуться к нему. Почувствовать его.

Делай то, что доставляет удовольствие.

Не беспокоясь о том, что у меня слишком холодные руки или что-то еще, о чем я могла бы подумать, я протягиваю руку и кладу ладонь ему на грудь в области сердца, а затем провожу ладонью по его коже, чтобы нежно обхватить его за шею, поддерживая связь между нами.

Его глаза закрываются при соприкосновении, ноздри раздуваются при выдохе.

— Я тоже не позволяю людям видеть мои слабости, Пэйтон. Но ты все равно знаешь их все.

— Ты не слабая, Кенни. Ты просто перфекционистка, которая не видит, насколько она совершенна. — Он кладет свою руку поверх моей, на шею, теребя пальцами мое обручальное кольцо. — Пожалуйста, возвращайся в постель. Это чертовски неловко.

— Почему? Потому что кто-то видит в тебе нечто иное, чем высокомерие или счастье? От этого ты не станешь нравиться мне меньше. На самом деле, осознание того, что ты не безупречен, может заставить тебя нравиться мне еще больше.

— Я не понимаю, как такое возможно. Мы оба знаем, что ты уже и так без ума от меня.

Легкая улыбка появляется в уголках его губ, но тут же исчезает.

Я приподнимаю подушку, и Пэйтон снова кладет ее себе под голову, но я даю ему только половину, а вторую оставляю себе, потому что никуда не собираюсь уходить, и он тоже.

Я пытаюсь вернуть ему часть одеяла, но оно слишком маленькое, чтобы укрыть двоих.

— Тебе нечего стыдиться, — шепчу я. — Что бы ни происходило, ты достаточно заботишься о своем брате, чтобы позвонить ему. Коди и Трэвису тоже. Почему тебя это смущает? — Я играю с кончиками его волос, отросших на затылке. — Ты не обязан говорить мне, что не так, но ты также сказал, что я должна делать то, что мне нравится, и мне приятно лежать здесь с тобой. Так что я собираюсь остаться.

Он хмурит брови, в его глазах светится больше эмоций, чем я когда-либо видела, но он больше ничего не говорит, и я тоже. Я просто держу его за руку и закрываю глаза, желая, чтобы ко мне пришел сон.

Это почти происходит. Я не уверена, сколько проходит времени, но я в нескольких секундах от того, чтобы уснуть, мысли путаются в голове, когда Пэйтон наконец признается:

— Я всегда заботился о тебе, Кенни. Иногда слишком сильно, но люди не хотят этого парня. Кто захочет общаться с парнем, у которого бывают приступы тревоги из-за гребаной погоды?

Постоянные улыбки, игривые шутки. У Пэйтона бесконечное количество друзей. Он стремится быть в центре внимания, и, возможно, это потому, что он знает, как играть свою роль и быть именно тем, кем люди хотят его видеть.

— Да.

Его глаза изучают мое лицо, он открывает рот, как будто хочет что-то сказать, затем закрывает, передумав.

— Я хочу быть рядом с этим парнем, — повторяю я.

Я не отворачиваюсь от зрительного контакта, к которому не привыкла, и от физической близости, которой обычно избегаю. Я остаюсь, проводя подушечкой большого пальца по его щетине.

Потому что я этого хочу. Потому что мне приятно быть здесь.

— Моя мама погибла во время шторма, похожего на этот, — признается он.

Дерьмо.

— Шел такой сильный дождь, что она, вероятно, не могла видеть дальше, чем на несколько футов перед собой. Машина перед ней заскользила, и мама свернула, чтобы объехать ее, и в итоге врезалась в дерево. Мне было тринадцать лет, когда это случилось, и за моими окнами все еще бушевала буря, когда Кай вошел в комнату и рассказал мне.

— Я не знаю, что со мной не так, Кенни. — В его тоне слышится отчаяние, как будто его нужно вылечить, и я могу это сделает. — Прошло восемнадцать лет, и каждый раз, когда такая погода, я не могу успокоиться. У меня в голове проносятся все самые худшие сценарии, и я не могу успокоиться, пока не получу весточку от всех, кто мне дорог. — Его пальцы продолжают теребить кольцо его мамы на моем пальце, на его лице отражается боль. — Мне становится жарко и трудно дышать… — Он постукивает себя по груди. — Это ненормально.

— Беспокоиться — это нормально, Пэйтон. Когда тебе было всего тринадцать лет, ты пережил худшее, что только можно вообразить. Если это на тебя не повлияло, то…

— Это был худший день в моей жизни, но я обычно мало волнуюсь, честное слово.

Его слова умоляют меня не думать о нем по-другому, но этот вариант Пэйтона, ранимый и честный… он другой. Он самый привлекательный из всех, кем он когда-либо был для меня.

Человек. Реальный. Человек, который так сильно заботится о других людях, что у него случаются приступы тревоги при одной только мысли о том, что он может потерять кого-то еще.

— Ты когда-нибудь обращалась по этому поводу к психотерапевту? Или к кому-нибудь еще, с кем можно поговорить?

Он выдавливает из себя вымученный смешок.

— Ты думаешь, я смог бы ходить на терапию после случившегося? Я едва мог купить еду.

— А как же Кай? Ты же мог поговорить с ним?

— Ему пришлось хуже, чем мне. Он тоже потерял ее, и ему пришлось заботиться обо мне. Я не собирался перекладывать на него все эти проблемы.

У меня перехватывает дыхание. Потому что когда-то он был просто ребенком, потерявшим маму. Которому не с кем было об этом поговорить. У которого тоже не было еды, потому что его бросил отец, и у меня горят глаза, когда я вспоминаю, как Пэйтон упорно кормил меня.

Миллер рассказала мне все. После смерти их мамы их отец пошел по плохому пути и больше не вернулся к своим мальчикам, даже после того, как привел себя в порядок. Они были только вдвоем и поддерживали друг друга.

Со стороны можно было бы подумать, что Кай был единственным, на чьих плечах лежало бремя воспитания младшего брата в подростковом возрасте. Но как же Пэйтон? Зная их отношения, я могу предположить, что он взял на себя бремя рассмешить своего брата, даже когда у Пэйтона было разбито сердце. Даже когда он сам не хотел улыбаться, он, вероятно, делал это ради Кая. Хотел убедить его, что с ним все в порядке. Что у них обоих все будет хорошо.

Под одеялом Пэйтон проводит ладонью по моему предплечью и плечу, пока не опускается на талию.

— Мысли о том дне — единственное, что делает меня таким.

— И тебе позволено прочувствовать эти моменты. Тебе не обязательно быть на связи 24 на 7.

Я придвигаюсь к нему ближе, пока его рука не обхватывает мою спину, а ноги не касаются моих. Моя ночная рубашка задралась, и Пэйтон, пользуясь случаем, проводит подушечками пальцев по моей коже.

Для меня это впервые. Интимный разговор в темноте, но по какой-то причине ничто в этом не кажется чуждым.

— Пожалуйста, Кен. — Он сжимает меня в объятиях, его отчаяние очевидно. — Не думай обо мне в другом ключе.

— Но что, если я захочу?

Он смотрит на меня в полном замешательстве.

Но единственный из нас, кого должно волновать мое мнение об Пэйтоне Мурмаере, это я. Потому что, думаю, он может мне понравится.

Я прижимаюсь к нему всем телом, пока мы не оказываемся грудь к груди Он обхватывает меня руками, переплетая наши ноги и касаясь губами моего лба. Почему меня это не пугает? Почему это не кажется тебе неестественным? Самое страшное в этом то, что это кажется таким правильным.

— В тот день, когда мы с тобой встретились. — Его слова мягко касаются моей кожи, когда он говорит. — Я прятался в женском туалете, потому что в тот день была годовщина смерти мамы. У меня был плохой день, и я не хотел, чтобы кто-нибудь видел меня в таком состоянии. В дату ее смерти у меня всегда плохие дни, но впервые за долгое время, разговаривая с тобой, я почувствовал искру неподдельной радости, которую не смог проигнорировать. Впервые за долгое время мне не пришлось притворяться. Так что это твоя вина, Кенни. Из-за тебя я попался на крючок с самого первого дня.

У меня перехватывает дыхание. В носу и глазах щиплет от жара.

Я была предметом торга. Запасной невестой и даже нежеланным сотрудником, но никогда не доставляла никому радости.

Я уткнулась лицом в его шею, чтобы он меня не видел.

— Пэйтон?

— Да?

— Мы поженились в годовщину ее смерти.

Он прижимается ко мне, касаясь губами кожи на моей шее, прежде чем оставить там нежный поцелуй.

— Я знаю.

Пэйтон переворачивается на спину, увлекая меня за собой и накрывая своим телом. Мои короткие ноги оказываются между его длинными, и хотя он взял подушку для себя, я совершенно счастлива обойтись без нее, когда альтернативой является его грудь.

Его рука ложится мне на поясницу, когда я поправляю единственное одеяло, чтобы укрыть нас обоих.

— В худший день в году у меня случились два лучших дня в моей жизни.

Я закрываю глаза и прижимаюсь к его обнаженной груди.

Точно так же, как я никогда не была чьей-то радостью, я также никогда не была чьим-то лучшим выбором.

Я не знаю, как это воспринять.

Я прерывисто выдыхаю.

— Пэйтон?

— Да?

— Ты когда-нибудь носишь футболку?

Он издает смешок. Искренний, красивый смех, в котором он нуждался.

— Рядом с тобой уж точно никогда, док. Я вижу, как ты на меня смотришь.

Я улыбаюсь ему.

— Пожалуйста. Останься со мной на ночь, Кенни.

Я киваю.

— Я никуда не собираюсь уходить.

4491.