Глава 26

Одинокая песня гуциня нарушила тишину леса. Струны дрожали, издавая звуки, пропитанные болью давно разбитого сердца.

Музыку пронзала лишь одна мысль.

Прошло тринадцать лет.

Длинные пальцы поглаживали натянутые струны, низкие звенящие ноты следовали за ними, как приливная волна, смелая и завораживающая. История преданности и потерь, выгравированная на льду, спиралевидные узоры горя, сплетенные, как паутинная нить, превращают сладкую песню о любви в нечто новое.

Минуты перетекли в часы, годы превратились в десятилетие, и шел их счет, пропитанный печалью. Мужчина играл также, как играл почти каждый день каждого из этих лет, отдаваясь прошлому.

Если он закроет глаза, он ощутит черную почву кургана между пальцами, почувствует запах поля битвы и снова переживет ту агонию, шок от боли, осознание того, что Вэй Ин ушел.

В кустах молодой лис на мгновение прислушался, прежде чем броситься прочь от звуков, которые он нашел такими странными и зловещими в тишине леса.

После этого ни одно животное не приблизилось к той местности, где мужчина, закутанный в белую ткань, преклонил колени и тонул от боли. Агрессивная мелодия, которая медленно переходила в тягучие аккорды, вызывала дрожь даже в самых сильных душах. Каждая нота была сложена из тоски, и вливалась в сладкую, почти нежную песню, наполнявшую небольшую поляну. Эхо легко пробивалось сквозь деревья в долину внизу и не возвращалось обратно. Зов ни разу не получил ответа, отраженная тишина только усугубляла боль. Лунный свет плясал по его рукавам и гуцинь мерцал в темноте, отбрасывая тень на четко движущиеся руки, улавливая резкое движение и решительное гашение вибрирующих струн. Тринадцать лет. Он подождал бы сотню, если бы ему даровали такое время в этом мире. Тысячу, если это означало увидеть Вэй Ина еще раз. Он видел его несколько ночей подряд во снах. Улица, и на ней такой знакомый мужчина. Смех, который заставил его броситься на голос, который он ждал. Лицо на переполненном рынке. Трудно представить, что без Вэй Ина мир мог бы просуществовать больше десяти лет. Еще труднее смириться с тем, что он так долго отсутствовал в жизни своего сына. Когда Вэй Ин вернется, ему будет трудно это вынести. Теперь никто не верил, что он вернется. Может, было бы лучше, если бы они поверили, что он ушел, и все же боль от их недоверия так и не прошла полностью. Теперь он стал не так хорошо относиться к тем людям. Они желали его смерти. Пожелали бы и Сычжую, если бы они знали, кто его отец. Его настоящий отец. Он решил сыграть что-нибудь, что позволило бы ему вспомнить прошлое. Летние дни и смех Вэй Ина. Он играл ту мелодию, которую Вэй Ин часто играл на поляне с видом на мост, где Вэй Ин однажды пробирался в Гусу. Тон этой мелодии был намного светлее, звуки буквально танцевали в воздухе. Он играл для Вэй Ина, звуки, издаваемые им успокаивали, из-под пальцев рождалось нечто большее, соответствующее древним мелодиям его клана. Сычжуй хотел бы услышать эту песню.

На сердце было неспокойно.

Это была не та песня, которую он может сыграть в Гусу. Только не там, где его брат или сын могли услышать. Слишком честная и грубая для тихих дней и слишком громкая для аудитории, в которую входила большая часть его клана. Ему было бы все равно, но ради Сычжуя ему нужно было как минимум спокойствие. В нескольких шагах от него был край обрыва, который плавно уходил в лес внизу. Он думал, что отсюда открывался прекрасный вид на долину, простирающуюся на многие мили при дневном свете, но здесь, в тишине предрассветных часов, деревня в центре его поля зрения была прекрасно освещена ночными огнями и фонарями. Небольшие лучики света отчетливо виднелись вдалеке. Где-то Сычжуй проводил расследование с Цзинь И. Его сын был талантливым, ответственным и старательно тренировался почти всю свою юность, готовясь к такой ночи, как эта. Как будто это могло заставить Лань Ванцзи меньше волноваться. Прошло два месяца с того дня, как Сычжуй почтительно поклонился старейшинам, принимая окончание учебы с волнением, которое тщательно скрывал за мягким выражением лица. Бесстрастно стоявший позади него Лань Ванцзи разрывался между гордостью и волнением.

Вэй Ин не преминул бы показать всю степень своей радости. Планировал бы ночные охоты на будущее и сиял от счастья. Его сын закончил обучение! Были бы предупреждения и предостережения обо всем, от трупов до проституток, он бы бросался словами со счастливой миной и гордостью в глазах. Сычжуй покраснел бы и попытался держаться, как во время бури, пока бы его отец возбужденно болтал.

Наедине без него они тихо отпраздновали за ужином в цзинши.

Когда они ели, Сычжуй выглядел без сомнения счастливым, по лицу легко читалось облегчение от того, что он прошел последние испытания. Сидя напротив него, наблюдая за этим драгоценным, чудесным мальчиком с затаенной родительской любовью, Лань Ванцзи не знал, с чего начать разговор.

Были слова, которые он хотел сказать, застрявшие в горле и оседающие в его сердце теплым песком, пока он не смог их произнести. Он радовался счастливому сиянию, столь идущему этим синим глазам, и улыбнулся, когда Сычжуй поблагодарил его за еду, как в детстве, на диалекте Юньмэна. Его сынишка теперь молодой человек. Всего несколько часов назад казалось, что он укладывал его спать: маленького усталого малыша, которому не хватало своего Сянь Гэ Гэ, и который вспоминал он нем со слезами на глазах. Буквально вчера он бегал по полям недалеко от Гусу, дикий и свободный, как Вэй Ин. Недавно он учился читать у окна и учился разговаривать, смешивая акцент Юньмэн Цзян и Цишань. Ванцзи ярко вспомнил принятие мальчика кланом официально как его сына... Младенец на руках Вэй Ина, укрытый в его мантии, довольный и в безопасности. Мой. Для него это был особенный момент из воспоминаний о Вэй Ине с А-Юанем. Юноша был защитником А-Юаня и смело заявлял миру, что этот малыш принадлежит ему. Он был похож на дракона в сказках, которые рассказывала им с Сиченем мать, который защищал все, что было ему дорого. Именно тогда Ванцзи потерял всякое сомнение, которое могло бы у него быть. Всем сердцем он был открыт для него и мог только с удивлением наблюдать, как Вэй Ин с гордостью нес своего сына. Отец Ванцзи вряд ли так смотрел на него. Запертый по собственному выбору, Цинхэн-цзюнь предпочел бы не общаться со своими сыновьями... его рука была последней, которая приходила ему на помощь в детстве. К нему всегда приходил брат или дядя.

Вэй Ин же все время ходил вместе со своим сыном. Он гордо решил стать отцом, и А-Юань был в центре его жизни. Это было видно в страстных серых глазах. Он собирался гордиться им и, без сомнения, защищать по мере своих возможностей. Ванцзи решил охранять их двоих издалека.

Его сердце бешено колотилось, когда он смотрел, как его сын покидает Гусу без него в первый раз. Даже зная, что он сам вскоре последует за ним, Ванцзи проигнорировал мягкую улыбку Сиченя.

Как бы он ни боялся за Сычжуя, он знал, что сын Вэй Ина не станет просто ученым. Никакие границы или стены не могли сдержать Вэй Ина. Он был рожден для полета, парения в небе, свободы, как у птиц, и для битвы, для того, чтобы раздвинуть границы понимания мира, опираясь только на свой ум и таланты. Как маленький Юань мог быть другим? Поэтому Ванцзи стоял с ним и Цзинь И, когда они официально выбрали свой путь, и паника рождала в нем трепет, его сердце, билось, как птица в клетке. Сичень похвалил его за поддержку и понимающе кивнул. Старейшины приняли Сычжуя, как он и предполагал. Как они могли этого не сделать? Сычжуй был одним из лучших учеников Гусу. Лучший из своего поколения, к разочарованию многих. И все же смерть была близка каждому совершенствующемуся. Независимо от того, насколько он обучен и дисциплинирован, А-Юань все еще оставался ребенком в его глазах. Шестнадцать. Слишком молод, чтобы быть здесь, а потом сражаться со своим лучшим другом в деревне с ожесточенными трупами поблизости. Это было в пределах его возможностей, и Вэй Ин, вероятно, думал бы так же. Только за последнее десятилетие клан Лань потерял нескольких учеников, юных и взрослых, во время ночных охот. И Ванцзи не мог игнорировать то, что Сычжуй подвергнется такой опасности. И он сделал то, что сделал бы Вэй Ин. Он пошел за ним. Первые несколько ночных охот прошли хорошо... с его безмолвным вмешательством. Никаких травм, и Сычжуй хорошо себя показал, а позже вернулся в Гусу на полдня позже, чем Ванцзи, чтобы рассказать отцу, что случилось, и передать свой хорошо написанный отчет главе клана. Беспокойство не покидало Ванцзи. Оно стало его постоянным спутником в тишине. Он беспокоился о них обоих: о сыне, и о Вэй Ине. В последние годы неистовая буря горя и гнева утихла, превратившись в постоянную боль от потери и печаль, которые ощущались с каждым вздохом. Он обыскал мир в поисках информации... о хаосе.

Мужчина заучил каждый текст, в котором даже кратко упоминалась душа, попадающая в хаос. Он искал ответы от библиотеки Гусу до запрещенных текстов, связанных с освоением Темного Пути. В начале этого года он был вынужден признать, что единственный человек, который мог что-то знать, был тем самым человеком, которого он пытался найти. Были времена, когда Ванцзи читал страницы, на которых были изложены мрачные теории, намекавшие на то, чем может быть хаос, но он не опускал рук. Его дыхание прерывалось бессловесным вздохом, золотые глаза отражали ужас, который лицо не могло выразить. Он терял часы в полях и на горных тропах, или сидя у окна в цзинши, или бродя между старыми полками с пыльными книгами, теряясь в отчаянии и беспомощности. По ночам, когда он сидел, расчесывая волосы, или сидел за столом с забытой щеткой, лежащей под рукой, его разум был наполнен вопросами, на которые, казалось, никто, кроме Вэй Ина, не мог ответить. Ему было больно? Осознавал ли он себя в хаосе? Был ли он осужден? Чувствовал ли он себя одиноким?

Все, что Ванцзи оставалось, это Расспрос. Ответа не было. Пальцы мужчины остановились, зависнув над гуцинем. В ночном небе заискрила яркая вспышка, подобная синему пламени, образуя руны, оповещая о бедствии. Сычжуй. В мгновение ока его гуцинь был обернут рукавом, и он уже летел на своем мече к деревне, его сердце колотилось.

К его облегчению, это была простая ситуация.

Он вложил в свою атаку духовные силы и все свое беспокойство за Сычжуя. Звуки струн гуциня эхом отдавались во дворе. Золотые глаза внимательно смотрели, как трупы атакуют отрубленную руку.

Они проигрывали бой.

Это было странно. Не самый сложный бой, совершенно лишенные преимуществ противники, но в трупах было что-то определенно странное: то, как они двигались, и то, как атаковали отрубленную конечность, - это не то, чего можно было ожидать.

Длинные пальцы наиграли в ответ один аккорд, и Ванцзи осталось спокойно наблюдать, как трупы медленно осели, а рука, подергиваясь, осталась лежать на траве.

Человек, стоявший в полутени у дома, исчез в темноте, возможно, испуганный этими трупами.

Аккорды песни "Усмирение" успокоили трупы. Один взгляд вниз сказал Ванцзи, что там, во дворе, с Сычжуем и Цзинь И все было в порядке.

Почему здесь все казалось таким странным?

Перевод фанфика по "Магистр дьявольского культа"

Холодает, одевайтесь теплее, дорогие читатели:)

emerald_dust)

Есть группа в Телеграмм, буду писать там о выходе новых глав перевода и о хороших фанфиках/переводах/ориджиналах) https://t.me/masterfanf