Глава 11

 Никто полностью не понимает Лань Сычжуя. Даже Цижень может признать, что он заядлый ученик, и его манеры приятны, он тихий и вежливый. Он умен и превзошел многих, старше себя, без сомнения, благодаря отцу, которого немногие могли превзойти. Понятно, что он слушает Ванцзи, пытаясь подражать ему, в чем может, но в отличие от Ванцзи, который не любит общаться с другими, Лань Сычжуй легко общается с другими детьми.

Сичень так гордился тем, что ребенок процветает так же, как и он, и нет никаких сомнений в том, что со временем он станет молодым лидером своего поколения. Наблюдать, как он играет на гуцине с Ванцзи, - драгоценное зрелище, и он рад, что тьма, которая омрачила его ранние годы, не мучает его сейчас. Уже в пятилетнем возрасте он превзошел все ожидания, возможно, еще не в росте, но определенно в своем образовании.

Сначала Сичень подумал, что его могут не принять, учитывая неповиновение Ванцзи и наказание. Тот простой факт, что его происхождение было неизвестно, скорее всего, помешал ему, но через несколько недель он сформировал узы дружбы с Лань Цзинъи, утешая мальчика, которого он, по-видимому, нашел плачущим на ступеньках. Теперь, по прошествии двух лет, казалось, что ребенок родился в клане, и его место было определенно в семье Лань.

Сичень закрыл глаза и отвернулся, не смотря на отца и сына. Это было заветное воспоминание, которое он собирался хранить в своем сердце. Их дядя с неудовольствием фыркнул, без сомнения обнаружив ошибку в этот момент, и тоже повернулся, исчезнув во мраке здания позади них, не желая смотреть на племянника, которого так изменил Вэй Усянь, и внучатого племянника, которого он приобрел так недавно.

Лань Ванцзи заметил, что они ушли, но продолжил играть, водя крошечными руками А-Юаня по струнам.

"Отец?"

Золотые глаза изучают макушку на голове сына, его удивляет нерешительность в приглушенном вопросе. "Мгм."

"Поскольку сегодня день рождения Ма... могу я зажечь свечу в Зале Предков и помолиться о его благополучном возвращении?"

Эмоции переполнили его грудь от этого предложения, - тихая благоговейную любовь ребенка, который почти ничего не помнит о Вэй Ине: "Мгм. Я попрошу Лань Ай отвести тебя".

Сладкий кивок, и несколько минут слышен только звук струн.

"Я пойду с тобой в следующем году".

"Спасибо, отец."

Сегодня вечером Вэй Ин не ответит на его зов, но А-Юань узнает то, что многим потребовались десятилетия, чтобы освоить эту мелодию. Вместе они чтят человека, которого лелеют и по которому скучают. Где-то там Вэй Ин будет улыбаться. Черные мантии порхают в его памяти, и серые глаза снова улыбаются над мерцающим пламенем.

"Лань Чжань... сыграй мне мелодию".

Пара в тени наблюдала, как отец и сын играют в конце дня, один интересуется своей матерью, другой поклоняется человеку с серыми глазами, лежащими в глубине его сердца.

Черные мантии вьются вокруг длинных ног, красная лента развевается на ветру.

Прислонившись к бамбуку, он склонил голову к этим серым глазам, которые безжалостно смотрели, и все же... они были теплыми и нежными в этом полумраке.

Все в оттенках серого и черного, звезды и лунный свет скрыты облаками, обещающими дождь. Богатый землистый аромат земли и бамбука, все еще зеленого и молодого, наполняет дыхание, когда он идет дальше в лес.

Глаза теперь такие же красные, как и его лента, наблюдают, как он приближается, Чэньцин лениво вертится в свободной хватке пальцев. Он наполовину отвернулся, застенчивый и соблазнительный, одной длинной рукой поглаживает листья рядом с рукой, его прикосновение - это прикосновение любовника.

Это не красный цвет его демонического культивирования, который посылает страх в сердце. Это не обещание силы, которая, он знает, живет в этом человеке. Нет, это тропа, уходящая вглубь леса, позади Вэй Ина, извилистая дорога, сделанная из грубо вырезанного и уложенного камня, уходящая вдаль. "Вэй Ин... останься. Пожалуйста, останься".

Его голос мрачный и усталый, горе давит на плечи, боль в сердце и гнев освещают его шаги. Однако Вэй Ин не злится, слоги его имени ласкаются этим голосом, вызывая дрожь по его спине.

Его глаза открылись в бледно-сером свете перед рассветом, запах бамбука и холод леса прилип к его коже, его сердце заполошно колотится в горле. Это было видение. С тихим звуком, который никто не слышит, он поворачивается на бок, его левая рука тянется к колокольчику, спрятанному под подушкой. Он прижимает его к сердцу, когда слезы бегут ручейками печали по щеке и исчезают в волосах.

Колокольчик блестит даже в этом приглушенном свете, и он прижимает его к губам.

Вэй Ин... Вернись...

Через несколько часов ветерок, которого коснулась рука зимы, кружится по старинному двору, собирая опавшие листья, знаменующие приближение конца года.

Это слишком похоже на сон, чтобы его сердце успокоилось, чтобы разум действительно мог сосредоточиться. Никто, даже его брат, кажется, не замечает, что Лань Ванцзи отвлечен, что его душевная боль лишает его мотивации, необходимой для того, чтобы даже прилежно стоять. Его нетронутые белые мантии поднимаются, чтобы закружиться в нежном танце, его нефритовый жетон клана Лань откидывается от его бедра вслед за холодным воздухом. Длинные рукава вздымаются, ткань колышется от холодного воздуха, а длинные пряди волос поднимаются элегантной волной, нежной, как крылья черного мотылька.

Лента, надежно обвязанная вокруг его лба, почти не двигается, как будто только руки Вэй Ина могут нарушить ее положение. В конце концов, это его право.

Ветерок слабый, по сравнению с тем, что был ночью, он думает о красном и сером, угольно-черном и рисунках на его столе. Он думает также об аккордах, оставшихся частично недописанными, о песне, которую Вэй Ин начал, но так и не закончил, оставив ноты, неуклюже нацарапанные на странице. Он думает что-то добавить к этой мелодии, отличной от тех, которые предпочитает клан Гусу Лань, музыка не из Гусу отражает блестящий ум ее композитора.

Это подойдет для гуциня. Это не самая сложная песня Вэй Ина, не та, которые он играл один на своей флейте у изогнутого дерева. Он задается этим вопросом, когда собравшиеся Старейшины и сопровождающие их пытаются удержать свои одежды или переупорядочить белую ткань, когда ветерок покидает двор. Лань Ванцзи просто остается на месте, неприкасаемой статуей, не обращая внимания ни на ветер, ни на дождь.

Невидимый, лежащий на его коже колокольчик клана Юньмэн Цзян теплый, он напоминает о Вэй Ине и теперь спрятан рядом с его сердцем.

Он мог научить А-Юаня этой мелодии. Вэй Ину было бы приятно, если бы мальчик играл то, что он написал. Щеки вспыхнули редкой вспышкой цвета, смущение появилось и исчезло, прежде чем это можно было заметить.

Его мантии легко встают на место, когда уходит ветер, волосы безупречно падают на некогда раненую спину. Он непобедим, сила сдержана, и, несмотря на все случившееся, он стоит здесь, в этом месте, построенном руками его предков, как будто время его не трогает. Это то, чего ожидал Вэй Ин.

Те, кто убил его любовь, не будут меньше думать о нем. Он не может поклониться тем, кого когда-то глубоко уважал, и не чувствовать горечи в своем сердце. Они призывали к смерти Вэй Ина, они молились о его боли и пытались увидеть его смерть, избавление для тех, кто носит одежды этого клана. Они сказали, что это радость для заклинательского мира. Ради защиты тех, кого Старейшина Илина убьет. Он подозревал, что это больше связано со славой и политической властью.

Для старейшин смерть Вэй Ина была благословением. Для него они совершили предательство всего, за что они должны стоять, это печальное издевательство над людьми, которых, как он думал, он знал.

Когда они поправляют мантии, золотые глаза оценивают каждого из них грозным взглядом.

Рядом с ним, почтительно стоящий, пытаясь скрыть нервы, стоит Лань Сычжуй. Он не пытается стоять так же неподвижно, как его отец, но надеется, что, не реагируя, как другие, он не разочарует своего отца неопрятностью, о чем его предупреждала сегодня утром Лань Ай. Золотые глаза смягчаются, когда они смотрят на него сверху вниз, и кивок отца малыша обнадеживает.

Вэй Ин будет так гордиться маленьким мальчиком с глазами океана. Пять лет и он лучший из своего поколения. Конечно, Вэй Ин, стоя здесь, тоже будет непокорным, если судить глазами тех, кто осудил его, но он не может себе этого позволить, если хочет, чтобы Сычжуй был полностью принят.

Чтобы найти Вэй Ина, он должен искать хаос, чтобы сделать это, он должен уйти, но потом он должен вернуться, поскольку А-Юань теперь его сын. Это возможно только при налаживании связей с этими людьми по совету брата. Он не может починить то, что сломано, нити оборваны, но не его руками. Они решили ненавидеть Вэй Ина, и они не уважают его горе, его мучения и обещание, которое он дал человеку, которого они презирают.

Кожа его спины плакала от ран, а сердце рыдало, глубоко ушибленные мышцы медленно заживали. Раны, вбитые ему в спину яростью духовной энергии и гневом, испытываемым старейшинами его клана, медленно, но верно трансформируются в шрамы.

Его дядя отказывается смотреть на него так, как когда-то. Это знак для других старейшин, что он, Лань Цижэнь, не простил своего племянника и не принял окончание его наказания. Из тридцати двух других Старейшин, которых он победил, чтобы защитить Вэй Ина, все смотрят на него по-разному.

Лицо его брата не выражает эмоций, когда он сидит в кресле, предназначенном для главы клана, внушительный и гордый, но его глаза нежны, когда он наблюдает за Сычжуем, пытающимся в пять лет оставаться совершенно неподвижным, как его отец, возвышающийся над ним. В этот момент, когда его брат стоит с сыном позади него, в давних традициях семьи, видно, что рост Сычжуя едва достигает бедра Ванцзи. Реальность этого, отец и сын - это не тот образ, к которому он еще полностью привык, острая радость в его сердце от того, что Ванцзи имеет ребенка, не уменьшилась и три с половиной года спустя.

Из тридцати одного человека некоторые строго упрекают его или открыто не доверяют ему. "Как и положено", - шепчет греховный голос Вэй Ина. - "Со временем они поняли, что мир не сгибается".

"Нет. Он склоняется к тебе", - шепчет Ванцзи в уме.

Другие смутно приветствуют его, возможно, зная, что официальное прощение главы клана Лань Сиченя уже было даровано, и они не могут затронуть тему его брата. Или же они считают, что перенесенного им наказания было достаточно, чтобы простить оскорбление, которое он нанес им.

Он - один из лучших. Это не тот статус, о котором он заботится сейчас. Его хваленых навыков было недостаточно, чтобы защитить Вэй Ина. Он еще не призвал его душу. И их было недостаточно, чтобы защитить его любовь, когда враг пришел и потребовал его крови в качестве компенсации.

Вэй Ин - это сила и вспыльчивый характер. Он тот, кто вводит новшества и заставляет мир заклинательства содрогаться. Ванцзи - тот, кто его подвел.

Тем не менее, он хорошо осознает, что может победить всех в этой комнате, кроме своего брата, даже в своем ослабленном состоянии.

"По мере того, как ваша духовные силы ослабевают..." - холодным тоном констатирует один из Старейших. Он тот, кому не нравится, что Ванцзи остается не скромным учеником, а скорее непобежденным и стойким воином.

"Нам, вашим Старейшинам, нужно будет проверить ваши способности".

Они ожидают, что теперь, когда его уединение закончилось, он станет менее способным. Они ожидают, что у него истощится запас духовных сил, и он станет слабее, чем раньше, они ожидают, что кому-то, кроме Лань Сиченя, не захочется помочь ему. Ванцзи решил, что он докажет, что они неправы. Если бы он этого не сделал, он опозорил бы Вэй Ина.

Он кланяется не в знак уважения, а просто в знак согласия. Глаза Сиченя умоляют его быть осторожным и заверяют, что у него есть его поддержка.

В течение следующего часа Старейшины пытаются проверить его на прочность. Синий огонь его духовных сил никоим образом не угасает, он подпитывается обещанием снова встретиться с Вэй Ином, поддерживается самоотдачей и спокойным умом.

Он побеждает старшего, Лань Мина, за одиннадцать ходов. Его товарищ-ученик хорошо обучен, но Вэй Ин двигался со скоростью кобры, используя приемы, чуждые клану Лань. Ванцзи слишком опытен и слишком расчетлив, даже в ослабленном состоянии, его ответы остались безжалостны и своевременны.

Сычжуй с трепетом смотрит на отца, наблюдая, как он управляет Биченем ловкими руками, синей энергией и ошеломляюще ровными движениями, которые через три минуты толкают другого мужчину на пол.

Золотые глаза смотрят на него с равнодушным выражением лица. "Ноги неустойчивы", - упрекает он, а затем возвращается к выходу во двор, наслаждаясь смехом, который слышит в танце в своей памяти.

Сычжуй колеблется, и Ванцзи легко удерживает его одной рукой. Это жест заботливого отца, и Сичень улыбается, а в глазах все еще сохраняется беспокойство за своего брата.

Затем испытания продолжаются, упражнение за упражнением с решимостью увидеть, как Ванцзи проиграет или преуспеет. По прошествии часа по его недавно израненной спине стекает пот, унизительно и неприятно. Сычжуй устал, но решительно стоит за своим отцом, и даже старейшины, решившие сдержать свое нападение, не могут найти недостатков в его проявлении.

Вывод очевиден. Наказание либо не сработало впервые в истории их клана, либо, согласно объяснению, которое они решили принять, Лань Ванцзи - лучший практикующий и использовал время в уединении в своих интересах.

"Лань Ванцзи, ты освобожден из уединения".

Длинные ноты "Расспроса" дрейфуют через Облачные Глубины, зов Вэй Ина никогда не исчезает.

Горе - это буря чувств, которая никогда не ослабевает.

После вынужденного затворничества он обнаруживает, что теперь, когда он может свободно перемещаться по Облачным Глубинам, он неожиданно встревожен.

По мере того, как один день сменяется другим, он попадает в просвет, пойманный между бессонными ночами и другими ночами, наполненными кошмарами, которые сосредоточены вокруг Вэй Ина, его смерти и времени до Осады горы Луаньцзан, когда он потерял свою любовь.

В светлое время суток его разум не может сосредоточиться, постоянно отвлекаясь на воспоминания и поддержку тонкого фасада "нормальности", скрывающего трудности, которые испытывают Облачные Глубины. Вокруг их убежища в Облаках растет давление, требующее, чтобы клан Лань снова поднялся выше других - как надежный, ответственный и достойный восхищения клан. Заклинательский мир ожидает, что Лань Сичень будет действовать как руководящая сила в восстановлении мира мира между кланами, оказывая поддержку Цзинь Гуан Яо как лидеру кланов совершенствования.

Он узнает, что мир сильно изменился, пока он лечился. Но ему не кажется странным, что жизнь могла так легко измениться за такой короткий промежуток времени. Его мир так легко изменился. Смерть его матери, встреча с Вэй Ином, Кампания "Низвержение солнца"... множество изменений, которые почти уничтожили мир совершенствования... его мир. Из всего произошедшего следует выделить две вещи.

Теперь он - отец, а Вэй Ин ушел из этого мира.

В конце концов, только эти две вещи действительно имеют для него какую-то ценность. Его брат и дядя остались такими же, как и Облачные Глубины во многих отношениях. Изменения, которые он видел раньше, такие как сожжение Гусу... эти шрамы уже сменились более глубокими и болезненными ранами.

Здания, как он узнал, можно заменить, а воспоминания останутся нетронутыми с течением времени. Стол, за которым он сидел, напротив Вэй Ина... наблюдал, как он работает, копируя правила, и молча удивлялся, когда его голова выскользнула из рук, как он медленно погружался в сон... Этот стол сгорел в огне, разожженном кланом Вэнь. Библиотека - его святилище и единственное место, действительно наделенное воспоминаниями о Вэй Ине, исчезло.

Тем не менее, каждое место в Гусу хранило память о нем. Дерево, на котором он сидел среди ветвей, играя на флейте... ступени, где он смеялся с Цзян Чэном... стена, куда он часто возвращался после комендантского часа... крыша, где он обычно лежал, глядя на звезды...

Он думал об этом. Вэй Ин пробыл здесь так мало времени, но все здесь напоминает ему о нем. Это мука и это странным образом утешает.

Перевод фанфика по "Магистр дьявольского культа"

emerald_dust)