Глава 23

Туман поздней осени собирается у подножия храма предков, а позади него возвышаются две вершины горы, они - безмолвные свидетели троицы, стоящей на вершине длинных крутых ступенек.

Река текла, наполовину скрытая облаками тумана, заполняя обширный пруд, тишина разлилась в горько-холодном воздухе, и едва слышен был шорох воды. Ветра не было, поэтому траурные знамена безвольно свисали с многовековых балок высоко над ними. Было, как и положено, мрачно и тихо.

Пышные похороны почтенной старейшины, которая требовала, чтобы традиции и протоколы Гусу всегда соблюдались.

В большинстве случаев было трудно поверить, что Лань Ай была подругой его матери.

За долгие годы самоотверженного служения и усердия она снискала высочайшее уважение, и многие, в том числе и брат, оплакивали ее потерю с таким же горем, как и ее оставшиеся в живых дочери; Лань Бинцин, Лань Хэн и Лань Пэйчжи. Лань Ай вырастила в свое время несколько детей-сирот, но выжили только эти трое. Все они были заклинательницами с хорошей репутацией, и они удачно вышли замуж, и имели несколько детей.

Вэй Ин, без сомнения, нашел бы забавным, что, несмотря на то, что он, Ванцзи, прожил в Гусу всю свою жизнь, за исключением жестоких месяцев войны во время кампании "Низвержение солнца", он никогда не встречал никого из них до сегодняшнего дня.

Они прибыли вместе, трио в традиционной траурной одежде, с такими же булавками на поясе, какую носил и он, обозначая потерю. Их супруги и дети медленно следовали за ними, склонив головы, когда они поднимались по ступеням перед официальным прощанием. На их лицах было мало эмоций, но он подумал, что они устали, ночи бдения и вечера поминаний утомляли их одинаково.

Он слышал, что там говорилось, что трое оставшихся в живых дочерей Лань Ай не особенно нравились другим заклинательницам. Слухи о том, что их позиции были обеспечены благодаря связями их матери, и они не подвергались недостойному процессу оценки, следовали за ними по пятам. Это было прискорбно, и такие слухи его не интересовали. Он вспомнил, как однажды ходили слухи, что брат женится на старшей дочери Лань Бинцин все лето.

Самая младшая, Лань Пэйчжи была на десять лет старше его и имела взрослого ребенка Лань Хэна, он был одним из его соучеников. Он мало знал о Лань Хэне, за исключением того, что он был обычным учеником и в юности несколько раз подвергался наказанию за непослушание. Было бы справедливо сказать, что Лань Хэн часто избегал его, помогая старшему высокопоставленному старейшине, занимая положение, которое не обеспечивала Лань Ай.

Он не участвовал в ночной охоте, а просто тратил дни на написание писем и копирование Священных Писаний. Можно сказать, это была легкая и безопасная жизнь. Вэй Ин нашел бы его странным.

Вместе со своим братом и сыном они держали в руках три лука. Они поклонились семье Лань Ай перед тем, как покинуть храм, Сичень остался еще на несколько минут, чтобы вознести молитву, как глава клана.

Золотые глаза наблюдали, как птица приземлилась у края небольшого пруда, далеко внизу, где он неподвижно стоял на ступенях, ожидая похоронную процессию. По традиции, прямые потомки Лань ждали на ступенях, пока пройдет процессия, неся гроб. Говорят, что Лань Ай стояла здесь, где скалы обрывались по крутым ступеням прямо в воду виднеющуюся внизу, тем самым положив начало традиции, выдержавшей испытания временем и горем.

В последний раз он стоял здесь на похоронах отца.

Память об этом дне камнем застыла в его сердце. В тот день он вознес молитвы как о безопасном возвращении Вэй Ина, так и о переходе отца в загробную жизнь. Никто не знал, что каждая молитва всегда была для Вэй Ина. В течение семи дней траурных молитв он молился за своего отца, думая о Вэй Ине, серебряном колокольчике, спрятанном в его мантии, талисмане надежды, даже когда он горевал по человеку, которого никогда не мог понять.

Он думает, что, возможно, ему следует горевать о пожилой женщине, которая заботилась о нем и Сичене, когда они были маленькими. Она заменила им обоим мать. Но он задается вопросом, действительно ли мать пыталась подружиться с Лань Ай, или терпела ее просто из-за постоянных новостей о своих детях, поскольку ей разрешалось видеться с ними только раз в месяц. У него никогда не будет ответа на этот вопрос, и он должен смириться с этим.

Они собираются оплакивать Лань Ай, пронося гроб через Гусу, и он разделяет надежды своих соклановцев на то, что ее душа найдет место отдыха, загробную жизнь, достойную такого человека. Это единственное, что он может предложить.

Он благодарен за то, что она позаботилась об А-Юане, когда он сам отбывал наказание в уединении, следуя печальному образцу, с трудом удерживая голову над подушкой на собственной кровати. Его сердце было разбито, тело рыдало, кровь смешалась со слезами по человеку, которого она ненавидела. Он слишком поздно узнал, что это Лань Ай обвинила Вэй Ина в нападении на Гусу, чего он не мог ей простить. Он благодарен, что узнал об этом до того, как она отравила разум А-Юаню и младшим ученикам, таким как Цзинь И.

Немыслимо, чтобы сын Вэй Ина не полюбил его, когда тот вернется, не приветствовал отца с распростертыми объятиями и пониманием.

Тем не менее, он должен чувствовать нечто большее, чем серьезность, заполняющую его грудь.

Однако это трудно. Он не может горевать о ней, только молиться за нее у алтаря. Она презирала ложь и не испытывала сочувствия ни к нему, ни к Вэй Ину, ни в этой жизни, ни в последующих. Тем не менее, она была по-своему добра и умерла бы за А-Юаня в одно мгновение, если бы кто-нибудь попытался причинить ему вред. Она защитила его от скандала и печалей, вызванных сплетнями. Если Лань Ай - образец женщины-заклинательницы, приняла мальчика как Ланя, остальной части клана не оставалось ничего иного, кроме как последовать ее примеру. Даже дяде.

Его брат действительно умен и предан семье.

Однако благодарность, которую он чувствует, не помогает. Его боль из-за смерти Вэй Ина - это безбрежный океан горя, шторма и бесконечный дождь, борющийся с его контролем каждый день. На каждом углу и в каждый момент бодрствования есть напоминание о Вэй Ине, - сокровище само по себе для человека, который в юности провел так мало времени в этом месте и строго избегал его, став взрослым.

Вернись со мной в Гусу.

Его просьбы были отвергнуты, как и его протянутые руки, и их игнорировали каждый раз, когда он пытался предложить Вэй Ину убежище.

Эта яркая, блестящая душа никому не поклонялась, а Лань Ванцзи не был его отцом. Он никогда бы не подрезал Вэй Ину крылья только для того, чтобы оставить его сломанным в клетке. Вэй Ин был лисом, который бродил по своей собственной воле, защищая тех, кого любил и довольствовался исследованиями и своими открытиями, не опровергая чужых жестоких заявлений. Они могли оскорблять его, а он игнорировал их, их насмешки и жестокость к нему не относились.

Лань Ванцзи мог делать только то же самое.

Нет. Его горе было только для Вэй Ина и маленького мальчика, которому едва исполнилось одиннадцать лет, и который стоял прямо за ним.

Требуется весь его контроль, чтобы не зацикливаться на горьких мыслях, потому что никто, кроме него самого, не скорбит по Вэй Ину.

Не осталось ни клочка ткани, ни кусочка кости, ни шепота его души. Только слезы и агония человека, стоящего на коленях на черной почве кургана. Человека, который все еще плачет в сером свете зари, который бродит по миру, ища все, что испытал Вэй Ин, пьет вино, которое он любил, приобретает раны, которые он носил, чтобы он тоже мог их вынести.

Каждое воспоминание было драгоценно, даже моменты, которые причинили ему боль. Слова, сказанные этим заветным голосом, нацеленные, как оружие, брошенные в гневе, вызове и боли. Вэй Ин стоял непокоренный, его сердце болело от горя и одиночества. Выбор спасения стал тем самым решением, которое прокляло его. Бескорыстный и злой выбор. Жестокая месть, подпитываемая энергией злобы, которую он не смог контролировать.

Воспоминание об одном таком дне охватывает его своей болезненной хваткой.

Вэй Усянь развернулся, чтобы увернуться от его неуверенной атаки с Ченцинь в руке, и холодно рассмеялся. Было страшно. Это так отличалось от смеха, который в юности разносился вокруг него. «Хорошо, хорошо. Я знал с самого начала, что рано или поздно нам придется драться в настоящей битве, подобной этой. Ты всегда находил меня неприятным, несмотря ни на что. Давай!»

Окрик его имени, отчаяние и страх пролетели вместе с любовью над землей: «Вэй Ин!»

Не заметно для дядей и сына, лицо Лань Ванцзи на мгновение скривилось, а сердце замерло от боли при этом воспоминании.

Другие воспоминания о солнечных днях, этой дразнящей искорке в его голосе и ошеломляющей улыбке, которым позавидовала бы любая сирена, и даже он, младший из Двух Нефритов, окутывали снова и снова.

Переписывание правил клана в павильоне библиотеки. Его идеальная голова со всеми этими непокорными чарующими темными волнами, лежащими на его руке, непрерывная болтовня стихла, пока он спал. Его собственная рука не дает каллиграфической кисти испортить чужую работу...

«Лань Чжань! Лань Чжань», - раздается веселый зов, и изящная рука вскинута в радостном возбуждении.

Мальчик, который решил проводить с ним свое свободное время. Вэй Ин никогда не просил его быть тем, кем он не был. По-своему Вэй Ин гордился им, его достижениями и положением, его развитием и умом. Единственный человек, кроме брата, который с радостью стоял бы с ним под дождем или на солнце, всегда стремясь к дружбе, когда они были юны. Во время войны и всех испытаний, с которыми он хотел бы столкнуться вместе, плечом к плечу с ним, Вэй Ин все еще приветствовал его.

Если бы слова приходили к нему так же легко, как к Вэй Ину, был бы он жив сегодня?

Это вопрос, который не дает ему покоя со времен осады горы Луаньцзан. В мрачные дни после его возвращения из курганов это было все, о чем он мог думать.

Он не молится о загробной жизни для Вэй Ина. Он молится, чтобы он вернулся, чтобы однажды снова увидеть эту яркую озорную улыбку.

Все для будущего, мечтой о котором он живет сейчас.

Никто не вешал траурные плакаты Вэй Ина. Никто не покупал цветы и не собирал их с любовью на горных тропах. Тела не было, поэтому не было ни гроба для похоронной процессии, ни кладбища, на котором можно было бы похоронить его. Не было лодки, увитой цветами лотоса или хризантемами, чтобы почтить его память и перенести его любимое тело по реке к семейному собранию.

В течение семи дней траурных молитв не было никакой одежды для сжигания и никто не зажигал ладан. Никто не кланялся его портрету, не произносил песнопений и не хвалил его от своего имени. Никто не сидел во время ночных бдений и не приносил в дары пищу, что было необычно здесь, в Гусу, но было делом чести в Юньмэне.

Он не мог одеть А-Юаня в траурную одежду или добавить траурные знаки к его рукавам в течение ста дней траура. Не без вопросов посторонних или нарушения обещания брату. Он не мог дать ему черную землю кургана, чтобы он потом мог почтить память своего отца в молитве, потому что у Вэй Ина не было могилы, и никто не знал точное место, где погиб Вэй Ин.

Многие кланы, такие как Юньмэн Цзян, следовали за лодкой по реке, играя музыку, чтобы сопровождать умершего в его путешествии в загробный мир, но он играл, чтобы позвать к себе Вэй Ина, призвать его душу на свою сторону.

Похороны в Гусу были безмолвными, если только не возносились молитвы и никто не разговаривал с семьей прямо здесь, в зале предков. Это было достоинством частных стен семейного дома, как и простые поминки в первый из семи дней, которые проводились в честь умершего.

Таблички предков не существовало, поэтому Сычжуй мог должным образом выразить свое уважение и теплые воспоминания о собственном отце, своих бабушках и дедушках через Вэй Ина или своих братьев Вэнь. Не было ни таблички с его именем, ни портрета. Только предки, которые были предками Лань Ванцзи по рождению и Сычжуя - по усыновлению. Люди, которых он едва мог знать, и он сомневался, что его собственный сын молился за отца Ванцзи, далекую фигуру, о которой никто не говорил, или за его бабушку, которая обожала бы его, будь она жива. Мать назвала бы его Сяо Юань, и она бы залила своего внука любовью.

Она бы сказала, что он красивый мальчик, и что Ванцзи должен очень гордиться таким сыном.

Его сердце заболело от мыслей о матери, о тщетном желании, чтобы она была здесь. Чтобы его сын мог знать ее.

Когда он объяснил Сычжую, что Лань Ай скончалась, и что он будет присутствовать на ее похоронах в этот день, он обнаружил, что это одна из самых сложных задач, с которой он сталкивался. Обидеть собственного сына было жестоко, и он притянул дрожащего маленького мальчика в свои объятия, крепко прижимая к себе, чтобы попытаться утешить его, когда ему не хватило слов.

Когда они сказали ему, что мама ушла, он был слишком мал, чтобы понять это, Сичень тоже тонул от боли, едва мог говорить со слезами на глазах, которым он не мог позволить упасть перед дядей. Он сидел рядом с ним перед дверью матери, погруженный в горе и не заботился о том, что его тоже накажут.

Когда Сичень рассказал ему о смерти Вэй Ина... он так плохо помнит ту ночь. Голос его брата дрожал от осознания того, что это принесет ему боль, и он признавал, что человек, которого любил Ванцзи, был убит силами, которым он помогал, хоть и косвенно.

Жгучая потребность знать затмила все остальные. О своем путешествии в Илин он ничего не помнит. Только агонию от ран или разрывающую душу боль от слов: «Он мертв, Ванцзи. Старейшина Илина пал».

В ту ночь он упал на землю. Его сердце разбилось вдребезги от горя, ведь именно сердце любовь выбрала своим святилищем.

Сильный порыв ветра вырывает его из воспоминаний. Он ищет Сычжуя и проверяет, в безопасности ли он, стоит ли подальше от крутых ступенек, на случай, если он поскользнется.

Его сын остается неподвижным, Ванцзы видит, что он наблюдает за водопадом, который каскадом ниспадает в пруды внизу, падая, как будто с неба с самых высоких гребней гор, и его мысли где-то в другом месте.

Он не имел проблем со своим сыном из-за понимания. Во всяком случае, слезы, которые сияли в этих синих глазах, только заставили его захотеть стереть боль, которую теперь испытывал Сычжуй. Лань Ай была для него бабушкой, но Лань Ванцзи считал, что его горе касается более чем одной души. То, что не помнит разум, никогда не забывает сердце.

Ужасающая дымка лихорадки украла у Сычжуя драгоценные воспоминания, но он каждую неделю ходил в храм, чтобы помолиться за человека, которого любил, но не мог вспомнить. Его семья из кургана, Вэнь Нин и Вэнь Цин, в частности, должны были быть почитаемы Сычжуем по традиции, но это было слишком опасно. Никто не молился за Вэней.

Итак, в это холодное осеннее утро его сын оплакивал старейшину Лань, как и весь клан Лань. Стоя прямо за ним, из уважения и частично для того, чтобы держаться подальше от дяди, который сердито стоял у входа в храм, как всегда безупречный и сердитый. Он никогда не уважал Лань Ай и не заботился о ней, но она была старше его, поэтому традиции требовали его уважения и благочестия.

Ради правил и тех давних традиций, которые почти не уважала мать и к которым не благосклонно относился Вэй Ин, Лань Цижень с гордостью возглавил молитвы за своего старого врага. Возможно, ему будет не хватать ее присутствия в зале Старейшин. Возможно, он был рад, что она умерла, как сказала бы сама Лань Ай.

Ванцзи проигнорировал дядю, предпочитая тишине риск вызвать необоснованные неудовольствие или другую жалобу своего дяди перед Сычжуем. Но он медленно повернулся, чтобы взглянуть на своего сына, безмолвно стоящего позади него. Его добрые глаза смотрели на каменные ступени и собственные ботинки. Замкнутый юноша, он выглядел таким... хрупким, стоя там, что это его беспокоило. Вэй Ин был громким и не боялся хаоса, его болтовня наполняла тишину вокруг него голосом. Лань Юань был чутким и тихим, он изо всех сил старался казаться равнодушным даже во время официального траура.

Он движется с величайшей грацией, отступая назад и в сторону, укрывая Сычжуя от холода и пронзительного взгляда дяди. Синие глаза потемнели от горя, и он улыбается, стыдясь своей слабости, но Ванцзи одобрительно кивает. Его сын воодушевляется этим и стоит рядом с ним, все еще немного позади него, как положено по традиции. В каждом испытании и печали он будет рядом с ним, чтобы всегда вести и оберегать их сына. Это его клятва.

Его уводит от мыслей звон колокольчиков в храме.

Трио на ступенях, три поколения, разделенные гораздо большим промежутком времени, с совершенно разным пониманием мира. Сын, который следует только за своим отцом, племянник, отдавший свое сердце темному заклинателю, и дядя, за жестокостью которого скрывается его любовь. Они стояли со склоненными головами, когда к ним с нежной грацией присоединился Лань Сичень. Он улыбается своей семье и игнорирует расстояние в этой цепи, заполняя его собой.

Заклинатели несут богато украшенный гроб с символом журавля, останавливаясь, как это было традиционно, лицом к землям клана внизу. Как один они повернулись и ждали, пока четверо стоящих перед ними людей почтительно поклонились, и слова заключительной молитвы поднялись до гор в один голос, глубокий и мелодичный.

Шесть человек на последней ноте двинулись по горной тропе, ведущей к могильникам.

Семья Лань Ай вышла на холодный свет раннего утра и низко поклонилась четырем потомкам Лань. Лань Бинцин выходит вперед, ее лицо совершенно невозмутимо, но глаза слегка красные, в глазах - печаль. Она раскрывает руки и предлагает каждому по тонкой красной нити для безопасного путешествия, как гласит древняя традиция.

Как глава клана, Сичень с нежной улыбкой отмахивается, и трио следует за ним, следуя по стопам Лань Ань, давая свое благословение, чтобы они продолжили свое последнее путешествие вслед за их любимой Старейшиной, их матерью и бабушкой.

Лань Ванцзи присматривает, чтобы Сычжуй не упал, и кортеж в тишине собирается вслед за тремя дочерьми, каждый их шаг плавно повторяется большой семьей Лань Ай и старейшинами, которые хотят следовать за ними в тихом уважении.

В тишине Ванцзи направляет Сычжуя следовать за Сиченем, когда он уходит из родового дома, а дядя отказывается следовать за кортежем, шагающим за ними.

«В честь Лань Ай, может, ты присоединишься ко мне за чаем?» - мягко спрашивает Сичень, но что-то в его манере дает понять, что это не совсем просьба. Его темные золотые глаза, задержанные на Сычжуе, - это все, что заставляет Ванцзи согласиться, хотя он предпочел бы вернуться в цзинши, чтобы отвлечь Сычжуя или предложить ему личный разговор без осуждения.

Воспоминания преследуют его, кружа вокруг него туманами. Боль Вэй Ина и агония его смерти. Он хотел бы быть с ним там. Чувство вины все еще мучит его, рисуя альтернативы, миры, куда сбежал Вэй Ин, где он выжил, если бы он только знал...

Он видит похожее выражение во взгляде своего брата. Возможно, он думает о Не Миндзюе. Возможно, дядя думает о своем брате и, возможно, также об уничтожении Гусу, годовщине почти полного исчезновения клана всего за несколько дней до «Традиционного чая». Его тщательно продуманные слова удивили всех троих, когда они спускались по длинным ступеням.

Его дядя недостойно фыркнул, а Сичень тепло ему улыбнулся. "Тогда мы выберем небольшой павильон?" - спросил он, скользя по ступенькам так легко, как ветерок, танцующий в сосновых ветвях. Сичень поднял гнетущий воздух, когда они вышли на извилистую тропу, и начал долгий разговор с дядей, а Ванцзи вернулся к своим мыслям.

Прогуливаясь по красивому павильону, любимому их семьей на протяжении многих поколений, Сычжуй сказал очень тихо, вдали от ушей своих старших: «Я также помолился за Сянь Гэ Гэ».

"Я сделал также", - мрачно признается Ванцзи тем же приглушенным тоном, и Сычжуй улыбается, это зрелище немного ослабило боль в его груди. Его маленький сын будет в порядке. Это все, что имеет значение.

Когда он вернется, они будут приветствовать его. Он никогда не станет не на его стороне, и Сычжуй узнает озорную любовь Вэй Ина. Они приютят его, если только он захочет.

Он вернется.

Мы здесь ждем тебя, Вэй Ин.

Перевод фанфика по "Магистр дьявольского культа"

Дорогие читатели! Перевод продолжается, но черепашьими темпами. Желаю вам все летних вкусностей)))

emerald_dust)

Есть группа в Телеграмм, буду писать там о выходе новых глав перевода и о хороших фанфиках/переводах/ориджиналах) https://t.me/masterfanf