Глава 25

Если бы понадобился лучник, чтобы защитить спину главы клана Лань Сиченя или любого ученика, из их клана было мало более быстрых или опытных, чем Лань Ванцзи. Не смотря на то, что стрельба не была его любимым занятием, он провел часы практики на солнце и под дождем под осуждающим взглядом старейшин из-за простого желания не отставать от Вэй Ина. Это не было даже целью. Все было куда проще. Он не мог думать о стрельбе из лука, не думая о Вэй Ине. Эти двое были неразрывно связаны. И там, где Лань Ванцзи был искусен, Вэй Ин был великолепен.

Он не мог взять в руки лук, даже свой собственный, не переживая вновь и вновь момент во время соревнований по стрельбе из лука, когда ему было семнадцать... его ленточка на лбу ослабла вокруг головы, и ткань, казалось, стекала с его кожи, словно вода, так легкос падая в руки Вэй Ина. Длинные ловкие пальцы держали ткань без всякого почтения и трепета, и Лань Ванцзи потерялся.

Этот день будто напоминал о далеких событиях, будто переносил далеко-далеко в прошлое, которое вряд ли вспомнилось кому-либо, если бы не более недавние события, гораздо болезненные. Его не затрагивали столь далекие воспоминания. Он терял часы времени, вспоминая о солнечных и дождливых днях. В Илине с Старейшиной Илина и Вэнь Чяо, здесь, в Гусу, с молодым Вэй Ином, - он задумывался о времени, проведенном вместе.

Он ругал себя за все плохие решения, принятые в прошлом. Решения, которые оттолкнули Вэй Ина еще дальше, способствовали изоляции человека, ради спасения которого он был готов на все. Он ежедневно мучил себя, думая обо всех альтернативных поступках, которые могли бы помочь выиграть согласие Вэй Ина покинуть Илин и скрыться в убежище. Он думал о тех временах, понимал, что он мог бы остаться, сражаться рядом с Вэй Ином и, возможно, встретить свой собственный конец вместе с ним на поле битвы.

Он вспоминал обо всех случаях, когда Вэй Ин говорил с ним, вспоминал звучание его голоса и яркость его улыбки. Он думал о том, как он нес А-Юаня, прижимая близко к груди, как при этом смеялся, и обо всем, что делало его Вэй Ином.

То, как он мог неспешно входить в комнату, как знатный господин, и шагать так холодно, когда злился... лениться на солнышке, играя с цветами... прыгать с верхушек деревьев со скоростью и грацией кошки...

Он думал обо всех вещах, которые нравились Вэй Ину и которые могли бы ему понравиться сейчас. Он вспомнил истории, которые Вэй Ин рассказывал ему о своем детстве, и обо всех юношеских выходках, в которых он был замечен, вроде кражи цыплят и охоты на фазанов посреди дня.

Воспоминания дымкой перетекли на соревнование лучников, которое проводилось в Цишань во время семидневного Совета Кланов, проводимого тогда всемогущим кланом Вэнь.

Это соревнование стало для него решающим моментом, и наибольшую роль сыграл один лишь предмет..

Его лента.

Это был символ Гусу, сдержанности и самообладания. Единственный человек, кому можно было прикасаться к нему... снять его, и был тем, кому он посвятил себя.

Это ритуальная вещь, которая хранила в себе красоты символики и древние традиции. Тот момент, когда кому-то давалось разрешение коснуться ленты, был драгоценным.

Вэй Ин взял его у него одним маленьким рывком. Правда, он забрал его сердце даже раньше, и держал его даже сейчас, где бы он ни был в темном хаосе.

Теперь, годы спустя, израненный утратой, он радовался тому простому факту, что Вэй Усянь забрал его ленту и что ткань, обвязанная вокруг его лба, принадлежала человеку, которого он любил. Что он мог носить эту ленту, не только как символ принадлежности клану Гусу Лань, но и со знанием того, кому она принадлежит.

Подобно серебряному колокольчику и засушенной закладке из пиона, его ленту держали любимые руки.

Вэй Ин всегда был в его сердце, и лента, повязанная у него на лбу, по-прежнему принадлежала только Вэй Ину. Осада горы Луаньцзан этого не изменила.

Он не проходил с Вэй Ином ритуал, о котором мечтали другие, и не имел момента, когда бы его заветный человек встал перед ним, и он смог бы протянуть ему ленту. В конце концов, это было священно. Такой момент заслуживает уважения и любви. Это было определением, равносильным браку, особенно в глазах таких людей, как его дядя.

Его сердце вздохнуло, хотя лицо оставалось неподвижным, как мрамор.

Нет. Возможно, это было не так, как он мечтал, но руки человека, держащие его ленту, человека, которого он просил бы о любви и отдал бы которому всего себя, всегда будут Вэй Усяня. Это были те сны, от которых он хотел бы никогда не проснуться.

Имеет ли значение, когда он ее взял? Сможет ли Лань Ванцзи сделать все, чтобы снова получить такой шанс? Предложить ленту, подаренную им самим одному и тому же мужчине?

Время и любовь позволили ему с болью увидеть, что Вэй Ин не злобно дернул его за ленту, как он когда-то считал. О, если бы он мог вернуться в то время и снова прожить тот день.

Он боялся тогда, что удели он внимание Вэй Усяню, и это уничтожит все его шансы жить без него.

Освободиться.

Земля ушла из-под ног в тот день, когда он услышал, как дядя разговаривает с братом о Вэй Ине. Как они хотели, чтобы Ванцзи жил свободным от него, как если бы Вэй Ин был некой злой силой или дымом, медленно разъедающим его разум. Сычжуй был тогда очень мал, ему было семь лет, и он стоял и смотрел на него в замешательстве, ведь они остановились на дороге.

Дядя и брат говорили о том времени, когда ему было шестнадцать или семнадцать, когда они чувствовали, что могли бы освободить его от влияния Вэй Ина. Его брат, желающий избавить от душевной боли, его дядя, не терпящий непокорность и уход от истинных ценностей Гусу.

В шестнадцать и семнадцать лет он тоже хотел освободиться от Вэй Ина.

Было обжигающе думать об этом сейчас, это жгло его сердце, а кожа чесалась. Это было похоже на предательство и стыд, двойные эмоции, которые не могли навязать ему, когда привязывали к столбам, когда они хлестали его дисциплинарным кнутом. Наказание, кровь, текущая реками по его спине, инфекция и беспомощность... не смогли заставить Ванцзи почувствовать себя раненым. Но мысль, что он когда-то ошибочно или наивно полагал, что он может жить свободно без Вэй Ина... это было то, за что он не мог легко себя простить. И не мог легко простить брату и дяде то, что они тоже этого пожелали.

Он не мог избавиться от боли. Как он мог быть? Все эти дни, месяцы и годы без него. Понимание, что Вэй Ина нет... что он вырван из этого мира и отправлен в мир хаоса, куда он сам не мог последовать, только чтобы бесконечно звать Вэй Ина сорванным голосом и молиться о его возвращении. Он наблюдал, как А-Юань из робкого, крошечного ребенка, едва способного ходить, превратился в счастливого мальчика, который скоро начнет уроки стрельбы из лука.

Он был дураком. Молодой дурак, которому следовало ухватиться за свой шанс обеими руками.

В то время он не знал, что влюблен в этого потрясающего юношу. Это произошло позже, в пещере Черепахи Губительницы. Он был потерян в собственных чувствах, в путанице сигналов тела и разума, когда Вэй Ин был рядом, и Ванцзи желал быть с ним и надеялся, что тот будет держаться подальше. Ванцзи желе остаться в покое, восстановить власть над собой и жить свободным от этих оков. Эти эмоции, захлестнувшие тогда, душили его своей неоспоримой силой, сейчас же он провел годы, прикованный к ним, и они никогда не давили.

В тишине он был в безопасности. Он мог стать тем, кем должен был, если бы смог удержать свой разум и сердце свободными от всех привязанностей, кроме семьи. Вэй Ин этого не понимал. Он бы назвал это сокрытием. Монашеской жизнью. Самодельная клеткой. И Вэй Ин, каким бы он ни был, никогда не отступал от битвы, будь то жизнь или мир совершенствования. Никто не мог посадить его в клетку.

Теперь он не винил его. Как мог Вэй Ин понять, когда он, Лань Ванцзи, не понимал? Он чувствовал себя отчаявшимся и изолированным, изо всех сил стараясь быть таким, каким его ожидали видеть, а Вэй Ин не мог тут помочь.

В своем молчании он не чувствовал себя ни в безопасности, ни на свободе. Это защищало его тогда, и помогало ему сейчас. Но это была не жизнь и не свобода.

Свобода пришла с решением принять эту любовь и боль, которая с ней появилась. Научившись жить с этими чувствами, не подавляя их, но радуясь всему, чем Вэй Ин был и будет снова, он нашел способ существовать. Способ сочетать долг с велением сердца.

В то время, если бы он принял эти чувства, а не боялся их, он мог бы проводить с Вэй Ином гораздо больше времени. Он мог бы провести каждую секунду с юношей, которого любил, просто чтобы смотреть на его лицо, слышать его смех и смотреть, как он стреляет по мишеням со скоростью и точностью, с которой никто не мог соперничать, даже его брат.

Вместо этого он держал его на расстоянии. Находясь наедине с братом сразу после случая с лентой, он мог признаться, что чувствовал себя униженным и раненым. Он чувствовал себя лишенным своей мечты, лишенным почти всего, что он считал священным. Никто не должен был прикасаться к его ленте, и он никогда никому не мог признаться в том, что она потускнела или испорчена. Он чувствовал себя испорченным.

Как будто человек, которого он обожал, дорожил и по которому так сильно скучал, мог заразить кого угодно. Вэй Ин был снисходителен к недостаткам, коварен и слишком умен, но он никогда не пытался ранить Ванцзи. Только в разгар своего безумия, подпитываемого темной энергией, он набросился на него, и Ванцзи никогда не стал бы винить его за это.

Если бы он мог снова прожить то время, он бы радовался. Ведь Вэй Ин публично предъявил права на него, и тогда Ванцзи мог бы предложить ему свое сердце.

Сожаление было тенью, которая жила в его сердце. Ежедневно душила его.

Вэй Ин был единственным совершенствующимся, единственным человеком, за которым он мог наблюдать с трепетом и сильным чувством гордости. В отличие от Цзян Чена, он никогда не завидовал Вэй Ину, а только радовался за него.

Обучать младшее поколение стрельбе из лука означало принять эти воспоминания. Это было как столкнуться с тем, кем он был раньше, и принять того, кем он стал сейчас. Юноша, боявшийся любить, и человек, не знавший другого пути к жизни.

Его сердце забилось сильнее, когда он подумал о счастливом смехе и о потрясающей красоте Вэй Усяня, когда он стал возле линию для выстрела... его рука отведена назад, его широкая грудь натянута, как и струна, и эти глаза, сосредоточенные и расчетливые. Это была сдержанная сила и легкая грация. Зоркий взгляд и терпение. Это была уверенность, легкая как дыхание, и расслабленная поза до последней секунды выстрела.

"Ванцзи?" - спросил его брат мягким тоном и он повернулся, чтобы взглянуть на Сиченя, который подошел к нему и встал рядом с ним посреди моста. Темные золотые глаза смотрели на него с беспокойством.

"Я буду," - сказал он просто. - "Будет хорошо научить их".

Улыбка Сиченя была сладкой и невыносимо горделивой, но он переместил взгляд и смотрел, как птицы летают над головой.

Вокруг них воцарилась тишина. Только сейчас они не задыхались ни воспоминаниями, ни той холодной реальностью, которую они пропустили в этот момент.

Сегодня вечером он пойдет в лес и сыграет "Расспрос" у отдаленного берега озера. Утром Сычжуй возносил молитвы Сянь Гэ Гэ и рассказывал ему, что он начал стрелять из лука.

Завтра днем ​​он научит своего сына натягивать лук и целиться в цель для достижения наилучших результатов. Он видел в нем Вэй Ина, в его стойке и в том, как синие глаза фокусировались на кольцах вдалеке.

В конце концов, он происходил из превосходных лучников, таких как Вэнь Нин, которым когда-то восхищался даже Вэй Усянь. Он расскажет ему о Сянь Гэ Гэ, который мог ездить верхом и одной стрелой сбивать воздушного змея с неба. Как его отец лежал на спине в небольшой речной лодке и тренировался сбивать цели, когда они проходили мимо, плывя по воде на расстоянии.

Это будет завтра. А пока он стоял рядом со своим братом, разделяя горе и сожаление. Они наблюдали, как птицы плывут по небу, пропуская облака в великолепном пейзаже, возвышающемся вокруг них. Гора и вода.

Перевод фанфика по "Магистр дьявольского культа"

Дорогие читатели! Переводчик снова с вами,

emerald_dust)

Есть группа в Телеграмм, буду писать там о выходе новых глав перевода и о хороших фанфиках/переводах/ориджиналах) https://t.me/masterfanf